К вечеру дом наполнился запахами. Всё, что Эбису принёс утром, теперь кипело, шкварчало и томилось на плите, и по квартире плыл густой, тёплый аромат жареное мясо, свежая выпечка, что-то сладкое, с ванилью. Так пахло только по праздникам. Из кухни доносился мягкий стук ножа о доску и тихое мамино напевание она всегда мурлыкала какую-то мелодию, когда готовила, и по этой мелодии всегда можно было понять, что она в хорошем настроении.
Эбису лежал у себя в комнате, глядя в потолок. Он слышал все эти звуки сквозь закрытую дверь, но они долетали до него как будто из другого, чужого мира тёплого, живого, но не его.
— Ну вот, снова, — прошептал он сам себе, и голос прозвучал глухо, как из-под одеяла. — Опять праздник. Опять надо будет улыбаться. А я даже не знаю, зачем.
Он вздохнул и повернулся на бок, поджав колени к груди. В комнате было полутемно, только полоска света из щели под дверью ложилась на пол.
— День рождения отца. Я заранее боюсь этого вечера. Не потому, что не хочу праздника. Просто знаю, чем он закончится. Сначала будет тихо и почти хорошо. А потом кто-нибудь обязательно спросит. Про учёбу. Про планы. Про то, кем я хочу стать. И я снова не смогу ответить. Снова стану пустым местом за накрытым столом.
Он зажмурился. Знакомое тянущее чувство сжало грудь не боль, а что-то хуже: пустота, которая будто разъедает изнутри.
— Знаешь, а ведь когда-то я любил праздники. В детстве. Когда всё было проще. Тогда я верил, что вот вырасту и всё наладится. Что я стану кем-то. Смелым, сильным, нужным. А что в итоге? Итог лежит на кровати и боится собственного отца.
Он усмехнулся горько, беззвучно.
Из-за двери донеслось мамино.
— Эбису, помоги накрыть на стол, пожалуйста!
Он нехотя поднялся. Тело отозвалось тяжестью, будто налилось свинцом за эти часы лежания без сна.
— Ладно, — пробормотал он под нос. — Хотя бы для неё. Для мамы. Она ведь так старается.
Он вышел в кухню. Мама стояла у плиты, раскрасневшаяся, довольная, с прихватками в руках. На столе уже расстелили чистую скатерть, а в центре красовался торт простой, домашний, с кривоватой надписью «46» жёлтым кремом. Эбису на мгновение задержал на нём взгляд, и что-то внутри неприятно ёкнуло.
«Сорок шесть. А я даже не помню, когда последний раз говорил ему что-то тёплое».
— Давай, сынок, тарелки неси, — улыбнулась мама, не оборачиваясь. — Папа скоро придёт с работы.
Эбису молча кивнул и принялся расставлять тарелки. Стаканы звякали в тишине. Вилки ложились на салфетки ровно, по одной, с ненужной тщательностью он делал всё медленно, лишь бы занять руки и не думать.
Но мысли не слушались. Они лезли, лезли, крутились в голове, как заевшая пластинка.
— Почему я не могу как все? — шептал он, расставляя приборы. — Ну почему обычные люди могут прийти, сесть, поговорить, посмеяться. А для меня даже это как подняться на гору. Я внутри весь сжимаюсь. Мне кажется, на меня все смотрят. И осуждают. Даже когда это не так. Даже когда на меня вообще никто не смотрит.
Отец пришёл поздно, уже затемно. В прихожей хлопнула дверь, послышался тяжёлый вздох и шорох снимаемой куртки. По звуку ключей, упавших в лоток, Эбису понял: отец устал. Значит, настроение будет соответствующее.
— Ну что, садимся? — голос отца прозвучал глухо, но в нём промелькнуло что-то почти доброе. Праздник, всё-таки.
Сели за стол. Сначала было тихо и почти уютно. Мама наливала чай, раскладывала еду, что-то рассказывала про соседку, про то, как искала ту самую начинку для торта. Отец слушал, кивал, изредка выдавливал короткое «ага». Эбису ел молча, уткнувшись в тарелку, и старался не поднимать глаз.
— Ну вот, видишь, — успокаивал он сам себя мысленно. — Всё же нормально. Обычный вечер. Может, пронесёт. Может, не спросят. Может, я досижу до конца тихо, помогу убрать со стола и уйду к себе. И все останутся довольны.
Он ошибся.
— Сын, — начал отец, отложив вилку.
У Эбису внутри всё оборвалось. Он даже не успел донести до рта кусок хлеба так и замер.
— Ты вообще что думаешь дальше-то делать? Учёба эта домашняя твоя… год пролетит — и что?
Эбису молчал. Кусок хлеба застрял в горле. В висках застучало.
— Ну вот, — пронеслось у него в голове. — Началось. Я же знал. Я же знал, что так будет.
— Папа, ну не за столом же, — тихо попросила мама, кладя руку на отцовское плечо.
— А когда? — отец мягко, но настойчиво убрал её руку. — Он взрослый человек. Или я должен всю жизнь за него думать?
Эбису поднял глаза. В груди снова закипало это знакомое, жгучее чувство смесь злости, стыда и бессилия.
— Я не просил тебя думать за меня, — выдавил он. Голос был тише, чем хотелось.
— Не просил, — усмехнулся отец. — А сам-то ты что делаешь? Только играешь в свои игрушки да гуляешь по ночам. Я устал, Эбису. Понимаешь? Устал надеяться.
Тишина, повисшая в кухне, была такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Мама застыла с чайником в руках, не донеся его до стола.
Эбису смотрел на отца, и слова рвались наружу сотни слов, которые он таскал в себе годами. Они жгли горло, толкались, требовали выхода. Но, как всегда, застревали.
— Скажи что-нибудь, — мысленно умолял он сам себя. — Ну скажи. Не молчи, как идиот. Он ведь ждёт. Он ведь специально ждёт, чтобы ты опять оказался беспомощным.
— Я просто… — начал он и осёкся.
— Что «просто»? — отец повысил голос. — Скажи! Что ты можешь сказать? Что тебе нравится жить в фантазиях? Что в реальном мире тебе не место? Да ведь это чушь, сынок!
И тут что-то внутри Эбису щёлкнуло. Сломалось. Лопнуло, как перетянутая струна.
Он встал. Резко, отбросив салфетку. Стул с грохотом отъехал назад.
— А может, и правда не место! — крикнул он, и собственный голос показался ему чужим, словно принадлежал не ему, а кому-то, кто наконец-то посмел сказать вслух всё, что он годами прятал. — Может, мне тут вообще нет места! Вы ведь оба только и ждёте, чтобы я стал кем-то другим! Таким, каким вам удобно!
— Эбису, перестань… — попыталась вставить мама, но он уже не слышал.
— Ты говоришь, устал надеяться?! — он смотрел на отца, и голос его дрожал от ярости и обиды. — А я устал притворяться, что мне не плевать! Устал каждый день чувствовать, что я разочарование этой семьи!
Отец медленно поднялся из-за стола. Лицо его потемнело, глаза сузились.
— Сядь, — тихо, но с угрозой произнёс он. — И не смей кричать. Не смей так разговаривать с нами в этом доме.
— В каком доме?! — выкрикнул Эбису, и слёзы злые, обжигающие уже подступали к глазам. — Это не дом! Это клетка! Мы тут даже поговорить нормально не можем, только орем друг на друга и делаем вид, что всё хорошо!
— Хватит! — вскочила мама, и её голос сорвался в крик, а потом оборвался дрожью. — Хватит, ради бога! У отца же день рождения…
Эбису обернулся к ней.
И увидел в её глазах слёзы. Настоящие, тихие, крупные, готовые вот-вот пролиться. Они стояли на ресницах, дрожали, и в этот момент вся его ярость разом схлынула, оставив после себя только ледяную пустоту и острое, невыносимое чувство вины.
Он замолчал. Горло перехватило.
— Прости, мам, — прошептал он одними губами. — Прости… Я не хотел. Я правда не хотел.
Он стоял, опустив руки, и чувствовал, как дрожат колени. Ему вдруг стало до отвращения стыдно за свой крик, за эти слова, за то, что он снова всё испортил. Собственный день рождения отца. Который мог бы быть хорошим. Если бы не он.
— Я всегда всё порчу, — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Вот оно, значит. Вот какой я. Настоящий.
Он на секунду замешкался, будто ещё надеялся, что кто-нибудь скажет ему «вернись, давай поговорим». Но никто не сказал. Отец молчал, тяжело дыша. Мать плакала, закрыв лицо руками.
И тогда Эбису развернулся, схватил с вешалки куртку и вышел, громко хлопнув дверью.
— Эбису! — донеслось сзади, приглушённо, сквозь захлопнувшуюся дверь.
Но он уже перепрыгивал через ступеньки, сбегая вниз, — со второго, первого, в подъезд, на улицу.
Вечер обнял его холодом. На улице уже стемнело, и фонари зажигались один за другим, разбрызгивая по мокрому асфальту дрожащие жёлтые круги. Эбису шёл быстро, почти бежал, сам не зная куда. Просто вперёд. Просто подальше от этого дома, от этих упрёков, от этой духоты.
Дыхание сбивалось, холодный воздух резал горло, но он бежал, пока не почувствовал колющую боль в боку. Только тогда остановился и, согнувшись, упёрся ладонями в колени.
— Ну вот… — выдохнул он, задыхаясь. — Ты это сделал. Опять. Как всегда. Поздравляю, Эбису. Ты снова всё разрушил.
Он выпрямился и огляделся. Вечер был тихим, безветренным. Дома вокруг светились тёплыми окнами и в каждом из них, казалось, шла какая-то своя, спокойная, счастливая жизнь.
— Почему у меня так не получается? — спросил он вслух, ни к кому не обращаясь. — Почему у меня никогда не получается просто… нормально. Просто сесть за стол и не довести всё до скандала. Просто быть как все. Что со мной не так?
Тишина не отвечала.
И тогда он увидел это.
В окне соседнего дома, прямо напротив, на втором этаже, горел свет. Большое окно без штор, как освещённая сцена среди сгущающихся сумерек. Внутри семья. Мужчина, женщина и маленький мальчик лет шести-семи.
Они сидели за столом. Отец что-то рассказывал, размахивая руками, и мальчик смеялся, запрокидывая голову, так, что было видно его беззубый рот. Мать наклонилась к нему, поправила волосы, поцеловала в макушку. Потом они все втроём взяли по бокалу у ребёнка был точно такой же, только с соком, и чокнулись, явно что-то отмечая.
Эбису застыл.
Он стоял на холодной, тёмной улице и смотрел на эту тёплую, светлую картинку чужой семьи, не в силах отвести глаз. Внутри что-то медленно, невыносимо сжалось.
У них праздник. Они вместе. Они счастливы.
— Вот так это должно быть, — прошептал он. — Вот так. Смеяться, обнимать, не думать, что ты лишний. Смотри на них, Эбису. Смотри и запоминай, как это бывает. Потому что у тебя этого никогда не будет.
Эта мысль обожгла его острее любого холода.
— Почему у меня так не получается? — снова повторил он, и голос дрогнул. — Почему у меня никогда так не выйдет? Что я сделал не так? Чем я заслужил… вот это всё?
Мальчик в окне вдруг поднял глаза и, как показалось Эбису, посмотрел прямо на него сквозь стекло. Эбису вздрогнул и отступил на шаг, прячась в тень. Стало стыдно за то, что он вот так подглядывает за чужим счастьем, как вор.
— Дурак, — выдохнул он сам себе. — Что ты стоишь тут, как привидение? Это не твоя жизнь. Это чужая жизнь. Тебе туда нельзя. Никогда нельзя.
Но уйти он не мог. Ноги словно приросли к асфальту.
Он ещё долго стоял там, в темноте, и смотрел, как чужая семья смеётся за накрытым столом. А потом мальчик встал, подбежал к окну и, сам того не подозревая, помахал в темноту просто так, в никуда. Просто потому, что был ребёнком, у которого есть дом, где его любят.
Эбису отвернулся.
— Вот и всё, — тихо сказал он. — Ты не нужен даже самому себе. А они… им ты тем более не нужен.
И он ушёл.
До старого озера он добрался, сам не заметив как. Ноги несли его по знакомой дороге, той самой, по которой он столько раз гулял по ночам, разговаривая с самим собой. Здесь было тихо. Вода лежала неподвижной чёрной гладью, и только луна, выглянувшая из-за туч, прокладывала по ней тонкую серебристую дорожку.
Здесь Эбису всегда становилось чуть легче. Озеро не осуждало. Оно просто слушало.
Он подошёл к самой кромке и упёрся спиной в старые деревянные поручни. Те тихо, протяжно скрипнули и качнулись под его весом, но он не обратил на это внимания. В голове было пусто и гулко, как после бури.
— Ну здравствуй, — прошептал он ночной тишине. — Снова я. Снова сбежал. Знаешь, я, кажется, окончательно сломался сегодня.
Он запрокинул голову и посмотрел в небо.
Там, сквозь рваные края облаков, проглядывали звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные. Они были точно такими же, как всегда, и всё же в эту минуту казались ближе обычного.
— Может, где-то там есть другие планеты, — прошептал он. — О которых я мечтаю. Где я не буду лишним. Где у меня получится. Где я наконец стану кем-то.
Он вытянул руку к звёздам, как делал это сотни раз до этого.
— Слушайте, — заговорил он с ними, как с живыми. — Если вы меня слышите… заберите меня отсюда. Пожалуйста. Я больше не хочу здесь быть. Я устал. Я так устал быть тем, кто я есть. Позвольте мне стать лучше. Хоть где-нибудь. Хоть как-нибудь.
И, как всегда, он не дотянулся.
Но вдруг…
Белый свет — мягкий, холодный, дрожащий — начал пробиваться из-под его ладони. Сначала еле заметно, точно далёкое мерцание. Потом всё ярче, ярче, пока не залил всё вокруг слепящим сиянием.
Эбису вздрогнул и резко убрал руку от глаз.
— Что это… — прошептал он. — Что ты такое?
Свет не исчез. Напротив вспыхнул так ярко, что на мгновение мир растворился в сплошной белизне.
Он непроизвольно отшатнулся, ещё сильнее навалившись на поручни. Раздался сухой, злой треск и старые, гнилые доски, не выдержав, поддались.
Земля ушла из-под ног.
— Что?! — успел выдохнуть он.
А в следующее мгновение ледяная вода сомкнулась над его головой.
Холод обжёг всё тело разом, пробирая до костей. Эбису рванулся вверх, забил руками, пытаясь вынырнуть, но тело вдруг словно онемело чужое, непослушное, налитое свинцом. Силы уходили с каждым взмахом, как вода сквозь пальцы.
— Нет! — мысленно закричал он. — Не так! Я не хотел так! Я не хотел умирать!
Но тело не слушалось. Никогда в жизни оно его не слушалось, а теперь тем более.
Свет на поверхности, тот самый белый свет, ещё маячил где-то над ним, но теперь казался бесконечно далёким. Лёгкие уже горели от нехватки воздуха. В ушах стоял глухой, нарастающий гул.
Он снова попытался всплыть.
Не получилось.
Вода тянула вниз, мягко и неотвратимо.
— Вот, значит, какой конец меня ждёт, — промелькнуло у него в голове, и мысль эта была странно спокойной, даже усталой. — Я всегда это чувствовал. Что всё закончится как-то так. Глупо. Бессмысленно. В темноте.
Тьма под ним раскрылась, как огромная пасть, и поглотила его целиком быстро, беззвучно, без брызг.
Последнее, что он успел ощутить, не страх. И не боль.
А странное, почти детское облегчение.
«Наконец-то… никто не будет мной разочарован».
Прошло несколько дней.
Дом погрузился в уныние и скорбь. В нём больше не витал запах праздничной выпечки только тишина, густая и тяжёлая, как вода, в которой утонул Эбису.
Мать была измотана. Она почти не спала и не ела, сидела на кухне, невидяще глядя в одну точку, и всё ждала, что вот-вот хлопнет входная дверь, послышатся знакомые шаги в прихожей. Глаза у неё были красные, распухшие от слёз, но плакать она уже не могла слёзы кончились.
— Где же ты, сынок… — шептала она в пустоту, и голос её был похож на всхлип. — Куда ты ушёл. Почему не позвонил. Я же тебя жду.
На лице отца не было лица. Оно стало бледным, пустым, словно из него выкачали всю жизнь. Он больше не сидел, выпрямившись, не читал газету, не делал замечаний. Просто молчал. Иногда подолгу стоял у окна, глядя на улицу, будто искал среди прохожих знакомую сутулую фигуру.
Он не говорил ни слова. Но в том, как судорожно сжимались его пальцы на подоконнике, читалось всё, чего он так и не смог сказать вслух.
По телевизору крутили одну и ту же новость. Ведущая сдержанным, поставленным голосом повторяла одни и те же слова:
«Восемнадцатилетний парень пропал несколько дней назад. Единственные улики, найденные у старого озера, обрушенные поручни. Тело так и не нашли».
Мать не могла слушать это до конца и каждый раз переключала канал. Но новость настигала её повсюду.
А у старого озера по-прежнему было тихо. Вода спокойно лежала в своих берегах, скрывая под чёрной гладью тайну, которую никто так и не смог разгадать.