Дождь усиливался так, что уже не падал сверху он летел навстречу, наискось, гонимый ветром. Я бежал, наклонив голову, и всё равно вода стекала мне за воротник, забивалась в нос, в рот, в глаза. Капли были тяжёлые, злые, как мелкая дробь. Ветер толкал меня в грудь, будто кто-то невидимый упирался ладонями и не хотел пускать, а где-то за моей спиной уже глухо, длинно, раскатисто ворчало небо.
Далеко, на самом краю горизонта, за стеной дождя, вспыхнуло белым.
Секунда.
А потом всё небо треснуло сверху вниз.
Так, ладно. Ладно. Дыши. Дыши глубже. До склона немного. Ты знаешь эту дорогу. Ты знаешь её наизусть.
За три года я обошёл здесь каждый корень. Я тут каждый куст знаю с закрытыми глазами. Просто держись левее, там будет канава, потом просвет, потом подъём. Считай шаги, как в спарринге. Считай. Один. Два. Три...
И я бежал и считал, а в голове крутилось одно и то же.
Не надо было так. Не надо было ей такое говорить.
Мы чужие друг другу. Я это сказал. Я. Сам.
Она стояла у двери, и глаза у неё были мокрые, и она сказала «прости, если помешала» так спокойно, так ровно, как будто это она была виновата. А виноват был я. Только я.
И конечно же она ушла в лес. Конечно же именно туда. Куда же ещё. Куда ещё уходит человек, который вырос в замке, где его не навещает отец, где он один и где ему не с кем поговорить. Только туда. К той поляне, где она впервые за три года поговорила с кем-то как с человеком.
Со мной.
Я задыхался уже на середине подъёма. Ноги вязли в грязи, сапоги хлюпали, лёгкие горели, а тут ещё дождь хлестал по лицу, как плёткой. Кажется, я сбил локоть о какой-то сук. Не почувствовал.
Наконец склон.
Я выскочил на нашу поляну, согнулся, упёрся ладонями в колени, глянул вперёд сквозь мокрые волосы, залившие глаза.
Пусто.
Никого.
Только трава, прибитая дождём к земле, да скала, серая, мокрая, блестящая, и залив далеко внизу весь белый, избитый, покрытый бегущими пенами. Ветер здесь, на открытом, рвал так, что меня качало, и я на секунду схватился за ствол, чтобы не поехать вниз.
Пусто. Она не здесь. Почему не здесь? Она должна была быть здесь. Это же её место. Оно её.
У меня внутри всё оборвалось и ухнуло в пустоту.
— Атанасия!!! — заорал я во всё горло.
Голос не вышел. Дождь и ветер съели его, размазали, разметали по склону, как будто его и не было.
— АТАНАСИЯ!
Тишина. Только вода, только гром, только ветер, который швыряет ветки.
Нет. Нет-нет-нет. Только не здесь. Только не сейчас.
Я завертелся на месте, оглядываясь. Куда, куда, куда... Если бы я был ей куда бы я пошёл? Она не вернулась в замок. Её там нет, Жан обыскал всё крыло. Значит, она не пошла обратно. Значит, она пошла дальше. Значит, она...
Я припал на одно колено. Ладонью по мокрой траве, под корень, где ещё не всё размыло.
И увидел.
След.
Один. Небольшой. Совсем маленький, узкий, глубокий пятка, носок, пятка, носок. Подошва мягкая, ни на каблуке, ни на подковке она шла боком, обходя склон, и след уходил туда, туда, за деревья, вниз, в чащу.
— Это она, — выдохнул я. — Конечно, она.
И след вёл в лес.
В лес. Ну конечно. Ну конечно в лес. Куда ты пошла, а? Ты хоть понимаешь, что сейчас будет? Ты хоть представляешь, что в лесу делается в такую погоду? Сколько деревьев падает? Куда ходить нельзя? Что делать, если молния?
Да откуда ей знать. Она принцесса. Она выросла в замке. Она в лес ходила три раза в жизни чтобы найти меня и чтобы посидеть у меня.
Она не понимает, что лес в грозу это лес, который пытается тебя убить.
— Чёрт! — Я рванул вперёд и тут же поехал.
Нога слетела с размытого склона, я рухнул на бок, встретил плечом корень, покатился, вцепился в куст, встал. Грязь была на лице, на руках, на рубахе. Волосы облепили лицо мокрыми прядями.
И я даже не почувствовал унижения. Обычно бы почувствовал. Сейчас нет. Сейчас было не до того. Сейчас в голове было только одно.
Она уходит. Каждый шаг это её шаг. Ты теряешь её, пока стоишь и думаешь о своём плече.
Я рванул в чащу.
И вот тут лес начал меня убивать.
Я бежал долго. Я не мог бежать по-нормальному вернее, бежать-то я умел, меня этому не надо было учить, но это был не нормальный лес. Это был лес, где всё стало другим. Тропы исчезли. Всё, что я знал три года, всё, что у меня было в голове все эти корни, все эти обходы, все эти удобные прогалы между стволами, всё это перестало действовать, потому что всё смещалось, всё шевелилось, всё гнулось живым.
Деревья ходили. По-настоящему ходили. Стволы гнулись и качались, как трава, кроны выли и скрежетали друг о друга, и с них сыпались сучья тяжёлые, острые, ломаные, падали в темноту, и я не видел куда, только слышал, как они с хрустом пробивают подлесок рядом со мной. Один такой ударил в двух шагах, я даже не заметил, когда; по щеке пошла тёплая полоса, и я понял, что это кровь, потому что дождь её не смывал сразу.
Я обходил валежник, прыгал через размытые ручьи, которых утром здесь не было, продирался через кусты, которые хлестали меня по лицу, по рукам, по бокам. Я спотыкался, вставал, спотыкался снова. Плечо ныло, где-то в боку кололо, значит, отбил.
И всё это время небо над головой то вспыхивало белым, то грохотало, то снова вспыхивало, и мне казалось, что оно целится.
Молния бьёт в высокие деревья. Не стой под одиноким деревом. Не стой под высоким. Уходи в низину. В мелколесье. В кустарник она в кустарник не бьёт.
Откуда я это знаю?
Откуда ты это знаешь, Эбису? В этом мире тебя этому не учили. А ты знаешь. Это из той жизни. Из той, где ты сидел в зале и слушал чужие просьбы, никому не нужный, и запоминал всякое, чтобы не думать о том, что вокруг.
Значит, та жизнь не совсем бесполезна. Она хоть на что-то сгодилась.
И я побежал быстрее.
Где-то впереди был просвет. Я чувствовал его, как чувствуешь открытое пространство в темноте, по ветру, по звуку, по тому, что стало меньше стволов и больше шума. Я увидел силуэт маячить.
И остановился.
Она сидела под большим деревом.
Под огромным деревом. Под одним. Одиноким. Высоким. Такого в лесу нельзя было выбрать, если бы ты хотел найти самое опасное место.
Она сидела, подтянув колени к груди, обхватив их руками, прижавшись спиной к морщинистой коре, и на её плечах не было ничего, и она не пряталась от дождя, и не старалась согреться, и, кажется, вообще не замечала, что он есть. Волосы прилипли к лицу и к шее, струйки воды текли по подбородку, платье обмякло и потемнело, а руки у неё были белые. Не бледные. Белые, как воск, потому что она замёрзла вся, до костей.
Мир у меня в голове на секунду перестал шуметь.
Нашёл.
Нашёл.
— Нашёл, — выдохнул я.
И тут же, сразу, следом за этим: убирай её оттуда. Немедленно. Под деревом нельзя. Отойди. Скажи ей. Сделай что-нибудь.
Я пошёл к ней. Медленно, потому что ноги стали ватные. Дождь бил мне в спину, а ей в лицо, и она смотрела куда-то мимо меня, в дождь, ровно и пусто.
— Ну и чего ты сидишь под дождём? — сказал я, и голос вышел сорванный, хриплый, злой. — Пошли в замок. Все волнуются. Жан места себе не находит.
Она не двинулась.
Я шагнул ближе и потянул к ней руку.
Она ударила.
Резко, коротко, ладонью по моей руке. Не сильно, но точно, так, что рука отлетела в сторону. Я не ждал. Я стоял, как стоял, с вытянутой... и теперь у меня была рука, висящая в воздухе, отброшенная, никому ненужная.
Я медленно опустил её.
И сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.
Ну конечно.
С чего это она должна слушать меня? С чего это она должна со мной куда-то идти? Я же сам ей сказал. Я же сам, вот этими руками, вот этим ртом, сказал ей: мы чужие друг другу. Ты ничего обо мне не знаешь. Ты мне никто и я тебе никто.
Я четыре дня не мог подойти к ней. Четыре дня. И теперь я стою и делаю вид, что ничего не было?
Она права. Она абсолютно права.
— Ну и зачем ты пришёл? — сказала она.
Голос был чуть хриплый от холода, но ровный. Спокойный. Тем самым спокойствием, от которого у меня внутри всё сжимается.
Она подняла на меня глаза, и я увидел, что они сухие. Совсем сухие. Ничего. Хуже, чем если бы там были слёзы.
— Зачем стараешься ради чужого человека?
Сердце у меня дёрнулось. Остро. Прямо под рёбрами, как удар в незащищённое.
Вот. Вот оно. Она мне это вернула. Словами. Моими же словами. И теперь то же самое, что я чувствовал у той двери, чувствую я. Только она держит это ровно и не показывает. А я этого не умею.
Молчу. Идиот. Скажи что-нибудь.
— Ну и чего ты молчишь?
А что мне сказать?
Что мне вообще ей сказать?
Я вдохнул полной грудью. И почувствовал, как воздух в лёгких бьётся, как он не хочет идти внутрь. И как в голове моей уже не крутятся никакие правильные слова. Никакие красивые фразы. Ничто из того, что я годами придумывал, репетировал, откладывал всё это осталось где-то там, на дворе, на песке, у манекена.
Ладно.
Пусть не поверит. Пусть не отреагирует. Пусть оттолкнёт ещё раз. Но ей я хочу рассказать правду. Сейчас. Пока мы тут. Потому что дальше может не быть.
— Ати, — начал я, и голос пошёл сразу надломами, как идёт по трещине стакан. — Всё то, что я тогда сказал... это не потому, что я хотел тебя обидеть. Это потому что это была правда. Правда, которую ты про меня не знаешь.
Она смотрела на меня.
— Не знаю? — тихо сказала она, и в этом было столько презрения, что у меня перехватило дыхание. — Не знаю. Эбису, ты даже не представляешь, насколько много я о тебе знаю.
Я выпрямился. Странное дело вот сейчас, под дождём, мокрый, грязный, с трещиной в голосе, я выпрямился так, как не выпрямлялся за весь спарринг.
— Нет. Ты не знаешь ничего.
Она вскинулась.
— Опять ты за своё! — вырвалось у неё, и голос сорвался на рычание, на крик. — Опять! Опять ты мне говоришь, что я ничего не знаю! Опять ты это!
— Ты можешь помолчать и выслушать меня?
Я сказал это спокойно. Не громко. Просто.
И она замолчала.
Не от испуга. Не потому, что подчинилась. У неё на лице было то же самое, что было у меня когда-то в библиотеке, когда она впервые сказала «удивительный». Она замолчала, потому что не ожидала услышать от меня такого. Такого голоса. Такого тона.
Дождь барабанил по листьям, по земле, по крыше из ветвей над нами. Далеко, за спиной, бесшумно расплылся раскат.
И я заговорил.
— Это моя вторая жизнь.
Она посмотрела на меня ошарашенно.
— В смысле?
— В прямом. До этого я жил в другом теле. В другом мире.
Она не перебила. Смотрела мне в лицо, искала вру я или нет. Я не отвёл взгляда. Не мог.
— В той жизни, — сказал я, и голос пошёл глубже, ровнее, потому что дальше было легко, потому что дальше было только правда. — В той жизни я был никем. Слабым. Замкнутым. Я не мог выйти из дома. Я не мог пройти через магазин, чтобы на меня не смотрели. Я сидел в своей комнате и придумывал себе другие жизни, потому что в свою я не решался войти. У меня не было друзей. Не было никого. И умер я тоже никем. Просто сорвался в озеро. Ночью. Никто даже не искал меня толком.
Она не сказала ничего.
— А потом появился здесь. В этом мире. В этом теле. И я думал... я правда так думал, что теперь всё будет иначе. Что я стану кем-то. Что я стану лучше. Что это шанс. Второй шанс, который дают не всем.
Я сделал вдох. Он вышел рвано.
— Но тот Эбису не исчез. Он остался. Он до сих пор меня душит. Я стал чуть смелее да. Я стал сильнее да. Но внутри всё то же самое. Мне так же тяжело. Мне тяжело принимать помощь. Я не понимаю её. Я не понимаю ничего. Петра принесла мне мазь, и я не знал, куда девать руки. Ты подарила мне библиотеку, и я не понимал, зачем. Я не понимаю, почему вы вообще со мной. Я не понимаю, как это работает. Я жду, когда всё закончится. Каждый день. И каждая неудача каждая! напоминает мне то самое. Что я никто. Что я ни на что не годен. И я...
Я сглотнул. Горло пересохло.
— От этого я задыхаюсь. Понимаешь? Я не злился на тебя тогда. Я злился на себя. И я не смог это вынести, когда ты смотрела, как я проигрываю. Поэтому я тебя прогнал. Не потому, что ты чужая. А потому что мне было стыдно, что ты видишь меня таким.
Молчание.
Длинное. Очень длинное.
Она смотрела на меня, и лицо её менялось. Не сразу. Медленно. Сначала был недоверчивый прищур, потом недоверие к самой себе, потом что-то, что я не могу описать, потому что никогда не видел у неё такого.
Она вспоминала.
Я видел, как она вспоминает: как я говорил странные вещи. Как спрашивал, есть ли магия. Как спрашивал, где я нахожусь. Как не знал, как называются деньги.
Как я три года задавал те вопросы, которые не задаёт человек, родившийся здесь.
И как она всё это списывала на то, что я вырос в лесу.
Почему я не задала себе этот вопрос раньше?
Мысль прозвучала не в моей голове. Она просто повисла между нами, потому что я увидел, как её глаза расширились.
Почему тот, кто тренируется больше всех, кто встаёт раньше всех, кто не сгибается почему он говорит такие слова? Почему он был так разбит тогда? Он же всегда так спокоен. Он же всегда так уверен. Мы просто смотрели и думали какой он сильный, какой он упорный, какой он несгибаемый.
А никто из нас не спросил, почему.
Никто. Ни я. Ни Петра. Ни даже Жан.
Мы все видели его оболочку. Никто не заглядывал внутрь.
Она потрясла головой, будто прогоняя эту мысль, и посмотрела на меня.
— Эбису...
— Ати-тян, — перебил я, и голос опять сорвался, потому что мне нужно было успеть. Потому что если я не скажу это сейчас, я не скажу никогда. — Пошли обратно. Пожалуйста. Позволь мне... хотя бы сейчас... ощутить, что я хоть на что-то способен. Что я могу хоть кому-то помочь.
Я вытянул к ней руку.
Она дрожала. Моя рука дрожала от холода, от бега, от того, что я говорил, и от того, что я никогда за две жизни не делал вот этого не протягивал руку первым.
— Атанасия, — сказал я. — Теперь ты меня знаешь. Знаешь, наверное, самое главное, что я прятал. Больше мне нечего скрывать.
Я вдохнул воздух.
Она смотрела на мою руку долго. Мучительно долго. Я уже успел подумать, что она не возьмёт. Что она встанет сама, отряхнётся, пойдёт мимо меня, и всё кончится здесь, под дождём, и я останусь стоять с вытянутой рукой.
Она взяла.
Медленно, осторожно, кончиками пальцев сначала пальцы, потом ладонь, потом сжала. Ладонь у неё была холодная, как лёд, а пальцы дрожали. Но она не отпустила.
— Нам надо будет поговорить в замке, — сказала она.
Я кивнул.
— Конечно. Поговорим.
Я потянул её на себя и поднял. Она поднялась неуверенно, пошатнулась, но удержалась. Платье на ней было тяжёлым от воды, волосы липли к шее, и я впервые увидел, какая она маленькая. Меньше меня. Младше нет, она старше. Но меньше. Как же я этого раньше не замечал.
— Идти можешь?
— Могу.
Я не отпустил её руку. И она не убрала.
Мы пошли. Я впереди, оглядываясь, обходя ветки, объезжая колдобины, выбирая, где почва поплотнее. Она за спиной, шаг в шаг, и я слышал, как она дышит, и знал, что она замёрзла, но она не сказала ни слова жалобы. Мы прошли шагов двадцать. Я уже почти поверил, что всё. Что самое страшное позади.
И тогда они вышли.
Нас было двое, а их четверо. И они появились не из-за стволов, как ходят люди. Они появились из темноты между деревьями, из-под ветра, из-под дождя, разом, будто всегда там стояли и просто ждали, пока мы подойдём.
Волки.
Нет. Не волки.
Я вообще не сразу понял, что это они. В первую секунду я подумал люди. Потому что ростом каждая тварь была мне вровень, а то и выше с взрослого человека. На четырёх лапах. Когда одна из них подняла голову и посмотрела в нашу сторону, её глаза оказались выше моих.
Они были вытянутые, эти твари, не как волки, а как какие-то морские рыбы, поднятые на лапы. Пасть длинная, узкая, до самых ушей, и в ней, когда с неё стекала вода, виднелись клыки частые, тонкие, не медвежьи, а бритвенные, и они не смыкались до конца, и потому пасть у них всегда была чуть приоткрыта, и оттуда шёл пар. Шкура тёмная, серо-бурая, местами под дождём отливала зеленью как будто мхом покрытая, и мокрые пряди на загривке слиплись в колючие острые бугры. Спина бугристая, длинная, и на ней шли вразнобой костяные наросты, поросшие жёсткой щетиной, и когда они двигались, наросты терлись друг о друга, издавая сухой, тихий, неприятный стрекот.
Уши короткие, прижатые к черепу, почти неразличимые. Лапы тяжёлые, с широкими цепкими пальцами, длиннее, чем у любого волка, и когти не выпущенные, а вросшие в землю, так что каждый шаг оставлял в грязи четыре глубокие полосы. А от них шёл запах.
Тяжелее самой грозы. Тяжёлый, тёплый, гнилой, душный, как будто где-то под тварями лежит падаль.
И тишина. Полная тишина. Ни рыка, ни воя. Просто стоят и смотрят. Так смотрят не на добычу, которую надо догнать. Так смотрят на добычу, которую догонять не нужно. Потому что ей некуда идти.
Погода. Для них это лучшая погода для охоты. В такую погоду всё, что живое, прячется, слепнет, глохнет, теряет нюх. Всё, что живое, становится лёгким.
И мы легкие.
Одна из тварей шагнула вперёд. Я увидел, как вдавился в грязь её коготь, как плеснуло под лапой.
Атанасия отшатнулась назад. Я почувствовал, как её рука в моей сжалась и как она сделала полшага назад, за меня.
Она встала за меня. Она. Принцесса. За меня.
Три года я ничего не смог. Три года я не достал Жана ни разу. Я проиграл все спарринги всухую.
И вот первый раз за всю вторую жизнь, когда мне действительно нужно что-то защитить, у меня нет ни учителя, ни деревянных палок для отработки, ни права подумать.
Ну надо же было вам появиться именно сейчас.
Я отпустил её руку. Медленно. Чтобы не напугать. И потянулся к поясу.
Катана легла мне в ладонь холодной, мокрой, честной тяжестью. Не игрушка. Не манекен. Не спарринг, который закончится по команде. Я нащупал большим пальцем цубу, толкнул, и клинок вышел из ножен с коротким, сухим, злым шелестом.
Дождь падал на лезвие и скатывался, не задерживаясь.
Я сжал кулак на рукояти и закрыл глаза.
Быстро. Перебери в голове, что умеешь. Земля не здесь, тут корни, тут грязь, тут ты сам себе выроешь яму. Вода смывает, но её вокруг столько, что толк будет слабый, слишком много уже смыто. Огонь от дождя, но если вложить много маны, выйдет. Воздух можно. Воздух можно, он не замечает дождя.
И ещё одно. Скажи себе это честно, прямо сейчас, пока они не двинулись.
Я не выиграю.
Но я могу выиграть время. Могу вытащить её. Могу поставить её за спину и сделать так, чтобы ни одна из них к ней не прошла.
И если придётся умереть тут. Под дождём. В лесу, который меня вырастил.
Знаешь, Эбису. Это не такая плохая смерть. Куда лучше озера.
Я открыл глаза.
Тварь, что стояла впереди, присела, готовясь к прыжку. Костяные наросты на её спине поднялись дыбом. Из пасти потянулся пар.
— Ати-тян, — сказал я, не оборачиваясь. — Встань за мою спину. И не отходи. Что бы ни было.
И я шагнул навстречу.