Прошло уже два дня. Потом третий. Потом четвёртый.
Мы так и не виделись с принцессой. Ни разу. И я даже начал убеждать себя, что это к лучшему.
Пусть так. Пусть всё останется, как есть. Пусть будет как раньше до того дня в библиотеке, до разговоров про три столицы, до её ровного голоса, который ничего не выдавал. Так проще. Так честнее. Я не тот, кто ей нужен, и притворяться больше не буду.
Она принцесса. Я мальчишка, который живёт в её замке из милости и у которого нет даже фамилии.
Вот и всё. Вот и правильно.
Я врал себе. Понимал, что вру, и всё равно врал потому что врать себе было легче, чем вспоминать, как блестели её глаза у двери. Как она сказала «прости, если помешала» ровно и спокойно, и как у неё при этом дрогнул голос на последнем слоге.
Я гнал эти мысли. Плохо получалось.
А потом Жан сказал то, чего я вообще не ожидал.
Это было на следующее утро. Я пришёл на двор раньше обычного раньше всех, как всегда. Небо было серое, низкое, тучи ползли по стенам, и было душно, как бывает перед дождём. Я уже знал, что буду делать: подойду и попрошу ещё один спарринг. Хотя бы тренировочный. Хотя бы учебный. Мне нужно было снова почувствовать под ногами тот песок, тот отскок, тот лязг.
Я не успел открыть рот.
Жан стоял у стойки, спиной ко мне, перебирая оружие. Услышав шаги, он повернулся. И посмотрел на меня долго так, как смотрят на человека, с которым прощаются, но ещё не решили, сказать ему об этом или нет.
— Эбису.
— Да.
— Мне больше нечему тебя учить.
Сначала я не понял. Мне показалось, я ослышался. Может, он сказал другое. Может, шум в ушах. Может, я ещё не совсем проснулся.
— Что?..
Жан облокотился о стойку и сложил руки на груди.
— Всё, что я должен был тебе показать, я показал, — сказал он ровно. — Стойка у тебя есть. Дыхание есть. Ты умеешь читать противника, умеешь соединять заклинания с фехтованием. Остальное не учёба. Остальное только часы. Сотни, тысячи часов. Я тебе их не дам. Дальше ты сам.
Я не ответил.
Не потому, что не хотел. Просто в голове разом стало пусто. Вот совсем ни одной мысли, ни одной фразы, ни одного возражения. Как будто кто-то выключил звук во всей комнате, и осталась только ровная, глухая пустота.
Нечему учить.
Три года назад я пришёл к тебе с деревянной палкой и не мог даже правильно встать в стойку. Ноги заваливались, спина не держала, я падал от собственного веса. Ты был единственным, кто вообще согласился возиться с мальчишкой из другого мира, которого притащили в замок непонятно откуда. Ты был моим учителем. Ты был единственным человеком, рядом с которым я понимал, что делаю.
Ты сказал мне "неплохо" и это значило для меня больше, чем похвала от всех остальных вместе.
А теперь нечему учить и дальше сам?
Я не сказал этого вслух. Не смог. Я вообще ничего не сказал только кивнул, коротко, как кивают, когда согласны, хотя на самом деле не согласны ни с чем.
Жан посмотрел на меня ещё секунду. Будто ждал чего-то. Будто ему самому было не всё равно, что он услышит в ответ.
Я ничего не сказал.
Он оттолкнулся от стойки и ушёл.
И я остался один на пустом дворе. С серым небом над головой и с палкой, которая наконец перестала быть палкой, но от этого только перестала быть понятной.
Весь тот день я простоял у тренировочного манекена.
Я подходил к нему. Брался за рукоять катаны. Даже доставал её один раз и убирал обратно. И не понимал, что делать.
Бить?
Зачем. Бить манекен это не бой. Это просто движение. А движений у меня десятки тысяч. Я могу рубить его до ночи, до рассвета, до следующей зимы и не станет ни малейшей разницы. Манекен не отвечает. Манекен не поддаётся. Манекен не бьёт в ответ и не заставляет меня стараться.
Манекен это не Жан.
Жан меня больше не учит.
Может, заняться магией? Формулами? Медитацией? Я мог бы нарисовать новое заклинание. Я мог бы вывести ещё одну пропорцию для пламени. Я мог бы...
Не знаю.
Я вообще не знаю, что мне делать.
Так продолжалось несколько дней. Каждое утро я приходил на двор, вставал перед чурбаном и просто стоял. Разминал пальцы, смотрел на зарубки в дереве, переступал с ноги на ногу. И ничего. Ни одной попытки. Ни одного удара. Ни одного вдоха, после которого рука пошла бы сама.
Оказалось, всё, что я делал три года, держалось на одном. На том, что рядом кто-то есть. Кто скажет «ещё раз» или «не так». Кто посмотрит и молча покажет. Кто превратит бессмысленные повторения в дорогу.
А теперь никого не было. Стоял только манекен. И тишина. И я перед ним, как привязанный.
Вот ты стоишь и ничего не делаешь. Четыре дня. Просто стоял.
И это тот самый "самый упорный человек в этих стенах"? Это тот, за кем, говорят, смотрят из окон?
Бред. Люди смотрят и видят то, чего нет.
Сзади послышались тихие шаги.
— Эбису?
Я не повернулся. Только опустил голову.
— Что случилось? — голос Петры был тревожным. Я это услышал ещё до того, как увидел её лицо, в этом голосе не было её обычной лёгкости, была тревога.
Я молчал.
— У тебя что-то случилось с принцессой? — она подошла ближе. — Ты сам не свой уже несколько дней. И она... она почти перестала выходить из комнаты. Только на кухню и сразу обратно. Дверь за собой закрывает.
А?
Она... тоже?
Она тоже заперлась?
Она что, из-за того разговора?
Будто ей есть дело до того, что я сказал. Будто ей не всё равно, что я говорил у двери.
Это же ерунда. Ерунда и совпадение. У неё свои причины. У принцесс всегда свои причины.
Что-то в груди неприятно сжалось. Я отогнал это подальше.
— Можно и так сказать, — сказал я вполголоса.
Петра сделала шаг ко мне.
— Эбису. Ты всегда казался таким взрослым, — сказала она мягко. — Но сейчас я тебя совсем не понимаю. Почему вы оба так себя ведёте? Почему нельзя просто поговорить?
Я медленно повернулся к ней.
Наверное, по моему лицу было видно всё, что нужно. Под глазами лежали мешки, взгляд сидел где-то в земле передо мной, и на лице не было ни одного живого выражения. Вот таким меня видят люди, когда я сдаюсь.
— Просто поговорить? — переспросил я. — Зачем? О чём?
Петра вздохнула. Она смотрела на меня и, кажется, впервые за три года не знала, что сказать.
— Я не знаю, что у вас случилось. Но разве это такая большая проблема, просто обсудить?
— Да, — я не отвёл взгляда. — Проблема.
Она чуть повысила голос:
— Не понимаю. Вы ведь были так близки! Что могло случиться?
Близки?
Мы?
Разве?
Мы сидели в библиотеке, и она перелистывала страницы, а я слушал. Мы говорили о мане, о стихиях, о её мире. Она один раз сказала, что король не приезжает. Один раз, ровным голосом, и потом резко закрыла гримуар ладонью и ушла в себя.
Это близки?
Я не думаю, что мы хоть немного были ближе, чем просто знакомые. Знакомые, которые оказались в одной комнате и провели вместе одно лето. Так бывает в любой комнате, где двум людям некуда деться. Не более.
Хотя...
Она закрыла при мне гримуар. Она сказала мне то, чего слугам не говорят. Она пришла одна в мою комнату ночью.
Нет. Не думай об этом. Не надо.
— Я ей сказал, что мы чужие друг другу, — сказал я вполголоса. — Что она ничего обо мне не знает.
Петра замерла. А потом её лицо стало очень серьёзным. Она даже сглотнула
Я услышал.
— Чужая?.. — она выдохнула это слово так, будто не поверила. — Эбису. Скажу тебе как девушка. Девушки не проводят время в компании человека, который ей неприятен. Она не станет сидеть с ним в библиотеке час за часом. Она не будет подсматривать в окно, как он тренируется. Она не пойдёт на кухню и не станет говорить, что именно для него готовить, потому что это ему нравится больше остального.
Я стоял и слушал, и с каждым её словом что-то во мне становилось тяжелее. Как будто мне на плечи, один за другим, клали камни.
— Что за выдумки, — сказал я хрипло.
Петра стиснула зубы.
— Когда девушке парень безразличен будет ли она это делать? Запоминать его любимую еду? Следить за его тренировками? Даст ли она мазь мне, чтобы я отнесла её тебе, чтобы хоть как-то облегчить боль в руках? Будет ли она запираться в комнате после вот таких слов, если ты ей чужой?
Мазь.
Та мазь.
Я думал это Петра. Я думал, она сама, из жалости, потому что ей не всё равно на всех. Я намазал руки, намазал плечи и не спросил даже, откуда это. Мне было удобно так думать. Так было легче.
Значит... это была Атанасия?
Она следила за тем, как я тренируюсь?
Она знает, что у меня болят руки?
Она знает, что я люблю есть?
Она знает...
— Что?!
Петра смотрела на меня и не отводила глаз. Она молчала. Молчала так, будто уже всё сказала и больше говорить нечего.
И тут же по двору пробежал Жан.
Я никогда не видел, чтобы он бежал. Ни в спарринге, ни на тренировке а вот так, просто через двор. Он искал глазами по всем сторонам, оглядывался на окна, на галереи, на дверь людской.
— Вы не видели принцессу?!
Мы с Петрой ответили одновременно:
— Нет. А что случилось?
Жан искал глазами хоть какую-то зацепку. И не находил.
— Её нигде нет. Обыскали всё крыло. Её нет.
Я сказал:
— Может, она опять ушла в лес?
Жан замолчал на секунду. И я увидел, как в его глазах промелькнуло узнавание. Он вспомнил.
Он вспомнил, как три года назад Атанасия так же ушла в лес. И как именно там она нашла меня в грязи, избитого, почти мёртвого, с руками, которые не слушались.
— Чёрт. Наверняка.
На мою голову упала первая капля.
Большая, тяжёлая, прямо на макушку. А потом вторая. И где-то вдали, за крепостной стеной, глухо прокатился гром не резкий, а долгий, ворчливый, как будто там что-то шло и приближалось.
Петра вытянула руки ладонями вверх.
— Кажется, сегодня будет ураган.
Ураган?
Атанасия же в лесу.
Атанасия в лесу во время урагана. Одна. В темноте. На склоне. Где корни, где скользко, где ветер валит деревья.
Жан развернулся и побежал. Как молния через двор, к воротам. Хлопнула створка.
И моё тело дёрнулось.
Правда дёрнулось. Мышцы напряглись, нога сама шагнула вперёд, рука сама потянулась туда, за стену. Я хотел побежать. Я правда хотел.
Но что-то не дало.
Что-то внутри тяжёлое, вязкое, как болото схватило меня за грудь и не пустило. И я остался стоять.
Петра подошла ближе.
— Чего ты колеблешься?
Я ничего не ответил. Капли били по лицу, по плечам, по тыльным сторонам ладоней.
— Ты же хотел стать героем, — сказала она. — И готов оставить девочку одну в лесу во время урагана?
Я поднял голову к небу. Тучи шли быстро, сдвигаясь, закрывая последний свет, и ветер уже рвал подол её платья, трепал волосы.
— Жан найдёт её, — сказал я.
И это не было решением. Это было оправдание. Жалкое, тонкое, как бумага, которой я прикрывался от собственного страха.
Жан найдёт её. Жан быстрее. Жан сильнее. Жан уже бежит. Зачем туда я? Что я там сделаю? Я даже в спарринге не смог ему ни одного удара нанести. Я мальчик с палкой. Я буду только мешать. Я буду тем, кого придётся спасать.
Он найдёт её. Он обязательно найдёт.
...а если нет?
Что если он не найдёт. Что если она уже там. Что если она сидит у дерева, промокшая до нитки, и не знает, куда идти. Что если молния. Что если ветер, который валит деревья.
Что если она зовёт а никто не идёт, потому что Жан пошёл не в ту сторону, потому что лес большой, а людей всего двое.
Что мне делать?
Я не знаю. Я не знаю!
Я ничего не знаю. Я четыре дня не мог понять, как поднять руку. У меня больше нет учителя. У меня нет ничего, кроме клинка, который я сам придумал, и тела, которое я сам набил и вот теперь, когда понадобился всего один шаг, всего один, я стою и думаю.
Один шаг. Всё, что нужно один шаг.
Петра взяла мою руку. Просто взяла сильно, прямо, без всякой нежности.
— А если нет? — тихо спросила она.
И вот тут внутри меня что-то кольнуло. Остро, коротко, прямо в середину груди. Как будто кто-то взял тонкую иглу и, не предупреждая, воткнул её под грудину.
Меня вдруг прошибло холодом, будто я уже стоял под дождём. Как будто вся кровь разом ушла из лица.
А если нет.
А если он найдёт её слишком поздно. А если она найдёт там не кого-то, а что-то. А если она просто сядет под дерево и просидит до ночи, потому что она умеет держать лицо, но не умеет просить помощи. Я это видел своими глазами. Я видел, как она ушла из моей комнаты со спокойным лицом и мокрыми глазами.
— Чёрт, Петра! — вырвалось у меня. — Да не знаю я, что делать!
Петра сжала мою ладонь сильнее сильно, до боли в пальцах.
И я стоял.
И дождь шёл.
И где-то там, за стеной, на краю леса, стоял человек, который не умел отступать.
Что я делаю.
Что я вообще делаю.
Я стою здесь, под дождём, и думаю о ссадинах, о спаррингах, о том, что кто-то сильнее меня. О том, что я недостаточно хорош. О том, что я проиграл.
Плевать!
Плевать на спарринг! Плевать на Жана! Плевать на то, что я слабый!
Ей сейчас страшно и холодно, а я стою и торгуюсь с собой, имею ли я право вмешаться.
Чёрт.
Моё тело снова дёрнулось.
Вот так. Без решения. Без мыслей. Без плана. Без геройства. Просто тело развернулось, сорвалось с места и понеслось.
И я побежал.
Я побежал к воротам так быстро, как только мог. Не оглядываясь на Петру. Не оглядываясь на двор. Не оглядываясь на манекен, у которого простоял четыре дня, втыкая в него взгляд вместо клинка.
Дождь лил мне в лицо, стекал по щекам, забивался в ворот рубахи. Я задыхался с первых шагов ноги, отвыкшие от бега, сразу налились тяжестью. Где-то позади я услышал, как Петра что-то закричала, но слов уже было не разобрать за громом.
Я бежал в лес.
За ней.
Петра улыбнулась мне вслед.