Потолок был белый, с трещиной. Трещина шла от лампы к углу, ветвилась у штукатурки и терялась в тени от шкафа с капельницей.
Сергей Гущин смотрел на неё четвёртый день. Капельница капала медленно, размеренно: капля, пауза, капля, пауза — как метроном, который забыли выключить. Как счётчик, который считает что-то, но не говорит что.
Он считал вместе с ней. Не специально — мозг просто считал, потому что всегда считал. Капля — это миллилитр. Миллилитров в пакете пятьсот. Значит, осталось двести тридцать капель. Или двести сорок. Он не видел, сколько уже ушло, но примерно двести сорок.
Мысль о том, что считать капли в капельнице — это, возможно, последнее, чем он занимается в жизни, пришла на третий день. Он повертел её, как монетку, и отбросил. Неинтересно. Не про деньги. Не про счёт.
Про счёт было интереснее.
Вклад. Семь лет. Каждый месяц с зарплаты, с премии, с того, что удавалось не потратить. Не потратить — главное слово всей жизни. Не потратить на обед в кафе, когда можно разогреть вчерашнее. Не потратить на куртку, когда старая ещё ничего. Не потратить на подарок жене, потому что у неё всё есть. А потом — путёвка. Восемьдесят тысяч. И проценты капают.
Путёвка.
Он закрыл глаза. Потолок и трещина исчезли, и пришла кухня — маленькая, в панельной девятиэтажке, с линолеумом, вздутым у батареи. Жена стоит у окна, не оборачивается. Говорит в стекло.
— Серёж. Турция. Две недели. Восемьдесят тысяч. У нас есть, я смотрела счёт.
— Есть, — сказал он. — И пусть будут.
— Пусть будут куда?
— На счёт. Проценты капают. Если сейчас снимем — потеряем. Там через три месяца ещё двенадцать тысяч накапает, если не трогать.
Она обернулась. Посмотрела на него не зло, не обиженно — просто посмотрела. Как смотрят на предмет мебели, который стоит не там. Всегда стоял. Тяжёлый, пыльный. Не передвинешь.
— Серёж. Мне сорок два. Я хочу на море. Один раз. Просто на море.
— Море никуда не денется.
Она уехала через месяц. К сестре, в соседний город. Не в Турцию. Не вернулась. Развод. Суд. Три года.
Три года. Триста двенадцать листов в папке — он считал и их тоже. Апелляция, кассация, снова апелляция. Судья в очках с золотой оправой смотрел поверх бумаг и говорил: «Имущество, нажитое в браке, делится поровну. Статья тридцать восьмая». А Сергей говорил: «Это мои накопления. Я не тратил. Я сохранял. Она не участвовала». А судья отвечал: «Она работала. Вела хозяйство. Участвовала». И делил. Пополам. Семь лет — пополам. Половина ей, половина ему. Как будто это справедливо.
Он не мог принять. Не потому что жалко денег — а потому что это были его очки. Его доказательство, что он не зря жил. Что смог. Что сохранил. А теперь половина ушла. Кому? Той, которая хотела на море. Которая хотела потратить.
Сердце схватило в коридоре суда, после заседания. Он шёл к выходу, сжимая папку с документами, и вдруг пол стал ближе. Не упал — просто пол стал ближе. Папка выпала, документы рассыпались, и он смотрел на них снизу и думал: Надо собрать, надо собрать, а то потеряются. А то поделят.
Больница. Капельница. Потолок. Трещина.
Прошло четыре дня. Никто не пришёл — не потому что не хотели, а потому что некому. Жена уехала. Друзей не было. Друзья — это тратить время, слова, внимание. А у него был счёт. Счёт не требовал внимания. Он просто рос, молча. Проценты капали: капля, пауза, капля. Как эта капельница.
На четвёртый день капли стали реже. Или показалось. Трещина на потолке стала шире. Или уже. Неважно. Важно, что счёт остался. Там, в банке. Половина. Его половина. Никто не заберёт, никто не поделит. Он не потратил. Он сохранил. Он всё сделал правильно.
Капля. Пауза.
Пауза затянулась. Капля не упала. Он ждал. Ждал.
Капля не упала.
Потолок стал очень далеко. Или очень близко. Трещина исчезла. Лампа исчезла. Капельница исчезла. Всё исчезло. Не больно. Не страшно. Просто — ничего. Как вклад, который закрыли. Счёта больше нет. Цифр больше нет. Владельца больше нет.
Ничего.
Ничего длилось. Или не длилось — у ничего нет времени. У ничего нет счёта.
А потом был свет. Не в конце тоннеля, не ангельский, не тёплый. Просто свет — резкий, как лампа в кабинете у нотариуса, белая, холодная, которая бьёт в глаза.
Сергей Гущин открыл глаза. Не потолок. Не трещина. Не больница. Небо. Серое, низкое, в тяжёлых облаках. Трава — жёсткая, сырая, колет щёку. И запах не больницы, не капельницы — земли, дыма. Живой, грязный, настоящий запах.
Он лежал на боку, в траве. Одежда — его, та самая, в которой был в суде: серый пиджак, брюки, ботинки. Всё в грязи, всё мокрое от росы. Тело болело не так, как в больнице — не тупо и глубоко, а снаружи. Царапины. Холод. Земля под рёбрами. Живое тело. Пятьдесят два года. Его. Но будто и не то.
Он сел. Трава зашуршала под ладонями. Поле — зелёное, бесконечное, до самого горизонта, где небо ложится на землю тяжёлым швом. Ни дороги, ни дома, ни человека. Только небо, трава и тишина — такая, что в ушах звенит.
И окно.
Прямо перед ним в воздухе — не на земле, не в небе, в воздухе. Полупрозрачное, голубое, светится мягко, как экран телефона в темноте. На окне — цифры. Семь цифр. Крупные. Чёткие.
[1 000 000]
Сергей смотрел на них долго. Секунд десять, может, двадцать. Не моргал. Не дышал. Мозг работал медленно, тяжело, как старый калькулятор, включённый после долгого простоя.
Я умер. Мысль пришла первой. Спокойная, констатирующая, как запись в реестре. Умер. Больница. Капельница. Ничего. А теперь трава.
Это другой мир. Вторая мысль. Тоже спокойная. Не паника, не восторг, не «я попал в фантастический роман». Просто факт. Другой мир. Бывает.
А потом пришла третья. Не «что это за окно». Не «что значат цифры». Не «как мне вернуться». Не «кто я теперь». Третья мысль была:
Как их не потерять.
Он не спросил, что это. Не спросил, зачем. Не спросил, откуда. Увидел число — не потерять.
Рука дёрнулась инстинктивно, к карману — туда, где в прошлой жизни лежал телефон с приложением банка. Карман был пуст. Пиджак мокрый. А окно висит. Голубое. Терпеливое. Ждёт.
Миллион. Его миллион. Не разделённый. Не отсуженный. Не «пополам». Целый. Его.
Сергей Гущин сидел в траве, в чужом мире, под чужим небом, мёртвый и живой одновременно. Смотрел на голубое окно. И думал только об одном.
Не потратить. Ни одного очка. Сохранить. Я больше никому не дам поделить.
Окно висело. Цифры светились. Трава колола ладошку. Небольшой порыв ветра. И он уловил где-то далеко, за горизонтом, лёгкий запах дыма.