Обед стоил три медяка.
Маск Гущин знал это точно, потому что считал каждый день: три медяка утром, в таверне «Кривой Коготь» на краю деревни Биконбор, у разбитой дороги, где телеги вязнут в глине, а пиво пахнет мокрой соломой. Каша была густая, с комочками, пахла землёй и чем-то, что, возможно, когда-то было мясом; деревянная ложка, тарелка с отколотым краем.
Он выкладывал медяки на стол — три штуки, круглые, тёмные, с дыркой посередине, — выкладывал ровно, один к одному, смотрел, убирал обратно в карман, выкладывал снова, убирал. Хозяйка таверны, широкая женщина с красными руками и подбородком, как у быка, смотрела на него из-за стойки с тем выражением, с каким смотрят на муху, которая бьётся в стекло: не мешается, но и не улетает.
Каша стыла, а он не ел — считал. Четыре медяка осталось. Четыре. Значит, завтра каша, потом один, а потом ноль и нужно будет что-то делать. Что именно, он ещё не решил.
Окно, полупрозрачное, голубое, висело всегда:
[1 000 000]
Цифры в углу зрения не изменились ни на единицу за девять месяцев. Ни одного очка, ни одной траты. Он гордился этим тихо, внутренне, как гордятся вкладом, который не тронули, который лежит, который есть.
У стойки сидел мальчишка лет двадцати, может, чуть больше: светлые коротко стриженные волосы, чистая рубаха — слишком чистая для Биконбора, — меч у пояса не по руке, болтается, бьёт по бедру. На столе кружка эля, жареная курица, лепёшка — не роскошь, но и не три медяка за кашу.
Мальчишка ел, пил и говорил громко на местном языке, и Маск понимал пару процентов — отдельные слова, интонации, общее направление. Мальчишка рассказывал, а перед ним висело голубое окно. Мальчишка ткнул в него пальцем. Оно мигнуло. И вдруг он повернулся к залу, к людям за столами, и показал — своё окно, свою цифру. Развернул полупрозрачный прямоугольник так, чтобы видели все, и что-то сказал громко, гордо, с улыбкой.
Маск Гущин подался вперёд, прищурился. Цифры на окне мальчишки изменились, уменьшились — он купил навык, прямо сейчас, на глазах у всех, в таверне, где двадцать человек, где каждый видит и каждый запоминает. Мальчишка рассмеялся, хлопнул ладонью по столу, бросил на стойку горсть монет — медные, россыпью, как мелочь, как ничего, — и махнул рукой: оставь сдачу. Хозяйка моргнула.
Маск Гущин смотрел, не моргая.
Мальчишка показал окно всем, показал, что потратил, сколько у него было, что у него ЕСТЬ; бросил деньги горстью, не отсчитав, как будто их много, как будто они кончатся не скоро; показал навыки, показал ЧТО приобрёл. Теперь все знают, на что он способен и на что — нет.
Идиот, — сказал Маск про себя, не зло, а с ужасом, с тем тихим холодным ужасом, который испытывает человек, видящий, как кто-то идёт по рельсам навстречу поезду и машет руками. Показать деньги — нажить бандитов, показать навык — показать уязвимость, показать окно — показать, сколько осталось. Всё показать, каждому, в каждом кабаке, на каждой дороге. Такой долго не проживёт.
Мальчишка заказал ещё эля, бросил монеты, не считая. Маск Гущин съел ложку каши, прожевал, доел всё. На вкус — дрянь. Но уже привык. Три медяка потрачено.
***
Девять месяцев назад было иначе.
Он помнил поле, траву, небо, окно, миллион и мысль: Как не потерять. Потом шёл долго, по дороге, по глине, по лужам, не зная куда и что здесь вообще есть. Он шёл, потому что стоять было бессмысленно, а идти нет. Идти — это двигаться, а двигаться — это не тратить, бесплатно.
Нашли его к вечеру: трое стражников в кожаных куртках с короткими мечами. Они говорили быстро и громко, тыкали пальцами в него, в какие-то листки, в бумаги из сумки, показывали на его пиджак, на ботинки, на лицо. Он не понимал ни слова, ни жеста, ни интонации — стоял, молчал, смотрел.
И поверх — новое окно. Голубое, полупрозрачное, прямо перед носом, как бельмо:
> «Обнаружен неадаптированный субъект. Язык территории: москонский (кардэнский диалект). Стоимость: 50 очков. Приобрести навык, уровень 0?
[Да] / [Нет]»
Пятьдесят очков. За язык. За то, чтобы понимать, что бормочут эти трое в кожаных куртках. Пятьдесят из миллиона — пыль, пять тысячных процента. Но пятьдесят — это пятьдесят, и он не знал, что это за мир, не знал правил, не знал, сколько ещё таких окон вылезет и сколько ещё попросят. Пятьдесят за язык, потом сто за ходьбу, потом двести за дыхание, потом тысяча за то, чтобы просто стоять и не падать.
Нет.
— Что я дурак? — сказал он вслух, на русском, в лицо стражникам. — Пятьдесят очков за разговор. За слова. Я что, сам не разберусь?
Стражники переглянулись — не поняли, но интонацию поняли: отказ, упрямство, неподчинение. Его забрали в каменную комнатушку с замком, с соломой на полу, с крысой в углу. Арестовали, — предположил он. И три дня он сидел, ел то, что просовывали через щель в двери — хлеб и воду, — не тратил ни очка и ждал, что отпустят, что разберутся, что само рассосётся.
Не рассосалось. На третий день пришёл монах. Маленький, сухой, в серой рясе, с бритой головой и шрамом через бровь. Вошёл, посмотрел на человека перед собой без интереса и без жалости, как смотрят на лопату, которую надо проверить, достал фляжку, окунул пальцы, брызнул холодной водой в лицо. Сергей Гущин дёрнулся, закрыл лицо рукой.
И вылезло окно — не голубое. Золотое. Такого ещё не было:
> «Благословение Странствующего Брата. Одноразовое. Бесплатное. В рамках программы адаптации неимущих переселенцев. Открывает базовую справку о мире. Стоимость: 0 очков».
Он насторожился: бесплатное — это подозрительно, бесплатное — это с подвохом, это мелкий шрифт на последней странице. Но ноль очков... Это не трата. Нажал. Окно раскрылось текстом, мелким шрифтом. Читал внимательно, каждую строку, каждое слово, как договор, как условия вклада:
- миллион очков каждому при рождении;
- очки тратить можно;
- пополнить нельзя, передать нельзя, изъять нельзя;
- старение стоит очков, навыки стоят очков;
- магия и исцеление стоит очков;
- обнуление очков — развития дальше нет;
- окно привязано к владельцу навсегда.
Прочитал дважды, трижды, искал подвох, оговорку, пункт, который позволяет вернуть, заработать или не платить. Не нашёл ни одного. Взгляд задержался. Обязательно запомнить, — подумал он про себя и записал внутрь, в гроссбух.
Глаза опустились чуть ниже, в конце окна была строка:
> «Для регистрации в Книге Имён укажите фамилию и имя»
Рука потянулась к окну, пальцы зависли над пустой строкой. Фамилия — это из прошлой жизни, из суда, из пустой квартиры, которую поделили пополам, из семи лет, ушедших на брак, а потом на делёж. Рука написала сама, по привычке, по инерции, как подписываешь документ, не думая:
> Фамилия: Гущин
Посмотрел, поморщился, но не стёр. Ладно, фамилия — это просто фамилия. А вот имя — другое, имя он выберет сам, не по привычке.
Он думал долго, а монах ждал, стоял, молчал, брызгал водой во все стороны. И пришёл образ из прошлой жизни, из заголовков, из экранов, на которые он смотрел, когда не мог уснуть. Человек, который стал первым триллионером на Земле, не терял — умножал.
Маск. Пусть будет Маск. В том мире он был самым богатым, в этом будет самым сильным, самым влиятельным, самым тем, кого не поделят, не отсудят, не обнулят, кого не заставят плясать под чужую дудку, когда в кармане миллион. Он вписал:
> Имя: Маск
Монах кивнул, брызнул водой прямо в лицо и ушёл; дверь клетки открыли. Маск Гущин вышел на свет, прищурился, посмотрел на небо, на деревню, на дорогу, на окно в углу зрения:
[1 000 000]
Ни очка не потрачено. Теперь начнём, — подумал он.
Начать оказалось невозможно.
Язык он пытался учить сам, без очков, без навыка: слушал, повторял, записывал палочкой на земле, указывал на предметы, мычал, кивал, улыбался. Слова не держались. Он слышал звуки, различал интонации, понимал жесты, но слова были как вода в решете: набрал — и вытекло, каждый день заново, с нуля. Слова не держались, потому что навыка не было. Система не обрабатывала неоплаченное. Мозг отказывался.
Подрабатывал в деревне: носил воду, таскал дрова, копал грядки. Забивал гвоздь — пять раз согнул, потом выпрямил, потом согнул снова. Делал всё, что не требует слов, что можно делать руками, без очков. Платили гроши. Хватало — чтобы не сдохнуть. Над ним смеялись, не зло, просто смеялись, как смеются над тем, кто делает не то и не так: мужик в сером пиджаке, в ботинках, развалившихся на второй месяц, копает грядку криво, носит воду в ведре, половину разольёт, забивает гвоздь, пять раз согнёт. Дети показывали на него пальцем, кричали что-то и убегали. Хозяйка таверны называла его словом, которого он не понимал, но по интонации догадывался — что-то вроде «тронутый» или «не от мира сего».
Просто считал медяки и ждал, что язык придёт сам, что слова начнут держаться, что однажды утром он проснётся и поймёт без очков и без трат — просто потому что он терпеливее, потому что не сдаётся, потому что три года ходил по судам и не сдался.
Слова не приходили.
***
Мальчишка у стойки допил эль, встал, бросил на стол ещё монет, не считая, и вышел. Меч болтался у бедра, окно мигнуло напоследок, цифры уменьшились. Маск Гущин смотрел ему вслед. Показал навык — в бою поставят вперёд. Бросил монеты — на них позарятся. Будущий итог — мёртв.
Он доел кашу, облизал ложку, положил на стол ровно, параллельно краю тарелки. Три медяка. Точно три, не горсть, не россыпь. Встал, вышел, не попрощался — не умел, не знал слов.
Через три месяца мальчишка умер. Маск узнал случайно. Однажды услышал в таверне разговор двух мужиков, которые пили и говорили, и понял, но еле-еле, с трудом разобрал несколько слов, жесты, интонации: Оливер, отряд, мёртв. Образы всплыли: мечник, светлые волосы, меч не по руке, горсть монет. Глупость будто кричала тогда: «Смотрите, я купил навык! Смотрите, сколько у меня очков! Смотрите, я сильный!»
Маск Гущин жевал кашу. Лицо не изменилось. Я говорил, — подумал он не вслух, а внутрь, в гроссбух, в графу «Подтверждённые прогнозы». Показать себя — это дать себя потратить.
Доел, положил ложку, встал, вышел. Ночь. Деревня. Грязь. Звёзды чужие. Шёл к сараю, к соломе, к месту, где его никто не видит, где не надо улыбаться и мычать, где можно просто лечь, закрыть глаза и считать.
Не медяки. Очки.
[1 000 000]
Где-то снаружи глухо гавкнула собака — раз, другой, тревожно. Маск послушал, не шевелясь. Потом закрыл глаза. Миллион лежал тихо, в темноте, и никто не знал. Никто не поделит.