Утро. Кусты. Туман промочил всё: пиджак, рубаху, кожу. Маск Гущин проснулся от того, что трава холодила щёку — мокрая, ровная, безразличная, как ладонь мертвеца. Сел. Спина хрустнула в трёх местах. Хмыкнул носом и понял: не хмыкнул — хлюпнуло. Насморк. Не лучшее место в пятьдесят три года.
И тут же — окно. Возникло буквально перед носом, который течёт.
> «Обнаружено нарушение функций дыхания. Ринит, начальная стадия. Стоимость: 2 очка. Устранить?
[Да] / [Нет]»
Не с этого он планировал начать утро.
— Два очка за сопли? Они что с дуба рухнули? — злобно прорычал он себе под нос и нажал «Нет». — Само выздоровеет.
Окно мигнуло, погасло. Из ноздрей потекло дальше. Маск шмыгнул, вытер рукавом, достал из сумки вчерашний каравай, твёрдый как кирпич, отломил кусок, сунул в рот. Рядом вяленое мясо, жёсткое, солёное, как подошва. Откусил, прожевал, запил водой из ручья — холодной, чистой. Которая точно не стоила ничего.
Взял сумку, вытащил балахон, чёрный, дырявый. Нашёл три дня назад на мусорке за рынком. Не стирал — нечем, негде, да и незачем. Понюхал его, поморщился — запах гнили и мусорки. Надел. Ткань легла на плечи, тяжёлая, влажная. Капюшон закрыл пол-лица. В дырку на локте виднелся серый пиджак. Из подола торчала нитка.
Маск посмотрел на своё отражение в ручье. Из воды глядел серый человек в разодраном тряпье. Морщины. Седина в волосах. Глаза усталые, но пока цепкие, ещё живые.
Пророк, — подумал он. И усмехнулся. Усмешка вышла кривая, без радости.
Логика была простая. Карту он объяснил возраст проклятием: тело стареет без очков в два раза быстрее. Печально. Страшно. Вызывает жалость. Обнулённым нужна другая история. Не жалость — надежда. Не «бедный проклятый», а «избранный святой». Не случайность — а заслуга.
Доказательная база — окно с очками:
[999 150]
Ему пятьдесят три. Чтобы стареть, нужно 100 очков в год. Пятьдесят три года — 5 300 на одно старение. Плюс рост, навыки, жизнь. А у него почти миллион.
Почему? Потому что чудо. Не купленное, как мальчик в Биконборе потратил 600 000 очков на спасение сестры. Не вымоленное. Данное свыше. За великое дело. У него много не потому, что не тратил. А потому, что Бог дал. Заслужил. Маск затянул верёвку на поясе балахона, завязал шнурки на горле, поправил капюшон.
Пора.
Трущобы просыпались медленно. Дым от костров лениво стелился по земле, перемешиваясь с туманом. Кто-то кашлял, кто-то стонал, кто-то просто лежал и смотрел в небо. Серые окна висели над каждым. Отчаявшиеся. И много. Но не все.
Маск шёл между лачугами. Балахон волочился по грязи, капюшон бросал тень на лицо. Шаги тихие. Не торопился. Шёл как тот, кто знает, куда идёт. Он остановился на утрамбованной земле между лачугами — не площадь, не помост, просто чёрное пятно сажи, обгорелые палки, чей-то старый костёр. Одно из центральных мест. Маск поднял руки. Капюшон упал. Лицо открылось.
И заговорил. Ораторство — уровень 2. Голос пошёл ровный, крепкий, уверенный — тот самый, который входит в грудь и заполняет, не оставляя места для сомнения.
— Братья и сёстры!
Тишина. Три секунды. Ровно столько, чтобы обернулись.
— Я — Илон Люстиг. Пророк Церкви Света.
Кто-то хмыкнул. Женщина у лачуги сплюнула в грязь. Мальчишка лет двенадцати, обнулённый, застрявший в двенадцати навсегда, засмеялся тонким скрипучим смехом, как старик.
Маск не остановился. Голос разливался дальше.
— Не той церкви, которая старит вас за 100 очков. Не той, которая кормит ядом и говорит «милость». А другой. Доброй. Той, которая даёт.
Он повернул окно к ним. Развернул так, чтобы видели все. Туман над импровизированной площадью разорвало голубым сиянием. Неоновый, бьющий по глазам свет. Шесть цифр повисли над его головой. Монументальные. Тяжёлые.
[999 150]
Гул прокатился по толпе. Смех двенадцатилетнего мальчишки оборвался, будто всадили пулю в лоб. Кто-то ахнул. Кто-то подался вперёд. Кто-то закрыл рот рукой.
— Мне пятьдесят три года, — сказал Маск тише. Факт. Констатация. — Чтобы стареть, нужно 100 очков в год. Пятьдесят три года — 5 300 очков. Плюс рост. Плюс жизнь. Нормальный человек в мои годы имеет 200 000. Если повезло.
Пауза.
— У меня почти миллион.
Тишина. Настоящая. Не та, которую делают. Та, которая случается, когда тысяча человек одновременно перестают дышать.
— Почему? — спросил он сам и сам ответил. Голос крепче. — Потому что чудо. Данное. Не тем богом, которого вам проповедуют в соборах. Другим. Светлым. Истинным Богом. Тем, который не забирает.
Он остановился. Посмотрел на них. На нули. На серые окна. На лица, которые уже жаждали слов.
— Этот мир говорит: вы конченые. Вы отбросы! Вы ноль! Ваш путь — на корм червям. А я говорю — НЕТ!!!
Одно слово. Громогласное. Окончательное. Как дверь, которую хлёстко закрыли перед носом у смерти.
— Вы — зерно в земле. Сверху грязь. Зима. Но зерно не умерло. Зерно ждёт. И весна придёт. Не та, которую обещает Церковь Порядка. Другая. Светлая.
Пауза. Долгая. Пять секунд. Шесть. Ровно столько, чтобы каждое слово осело в груди, чтобы «зерно» проросло, чтобы «весна» зацепилась.
— Можно совершить великое дело. И Чудо придёт. Не купленное. Данное. Я — доказательство. Посмотрите на моё окно. Я тоже был как вы. Тратил. Но посмотрите! Свет коснулся меня. Свет Истинного Бога.
Он замолчал. Опустил руки. Ждал. Повисла тишина. Долгая. Тяжёлая.
А потом женщина в третьем ряду заплакала. Тихо, без звука. Слёзы побежали по морщинам, по щекам, по подбородку — в грязь. Плакала не потому, что поверила. Плакала потому, что хотела поверить. Альтернатива — безысходность, отчаяние и в конце яд. И впервые за годы кто-то сказал не «конец», а «весна».
Рядом заплакал мужчина. Потом ещё один. Не все. Не многие. Десять, двадцать, тридцать. Просто плакали. Потому что ещё были живы. Потому что зерно ещё не сгнило.
Кто-то плевался, уходил. Кто-то кричал: «Безумец! Шарлатан!» Но большинство слушало. Молчали. Не дышали. В его словах было то, чего не было в яде.
Надежда.
Маск Гущин говорил ещё час: о Церкви Света, о великих делах, о том, что ноль — не приговор, что свет придёт, что очки может заслужить каждый. Не всё было правдой. Большая часть была ложью. Но для отчаявшегося обнулённого, который сидит в грязи и ждёт смерти, полусвет лучше, чем тьма.
А потом он достал из сумки пишущий уголёк и клочок бумаги.
— Мне нужны люди, — сказал голосом ровным, деловым. — С силой. С навыками. С руками, которые помнят. Церковь Света запомнит каждого.
И вылезло окно:
> «Для записи требуется навык [Письмо, уровень 0]. Стоимость: 50 очков. Приобрести?
[Да] / [Нет]»
Маск зажмурился. Пятьдесят. Инвестиция. Нажал «Да».
[999 100]
Рука дрогнула. Уголь коснулся бумаги. Буквы пошли кривые, детские, неуверенные. Но шло. Он записывал имена тех, кто подходил. Не всех. Только тех, кто нужен.
Самый нужный подошёл не сразу. Высокий. Широкий. В плечах — в дверной проём пролез бы еле-еле. Три шрама на лице: один старый, белый; два новых, розовых. Руки длинные, тяжёлые. Пальцы как сосиски — толстые, мускулистые. Стоял у лачуги всё время, пока Маск говорил и записывал других. А потом подошёл.
— Хольд, — сказал голосом низким, как камень по камню. — Бессмертный Легион. Сорок четыре года службы. Мечник. Обнулился пятнадцать лет назад. Мне семьдесят. По телу — пятьдесят пять.
Он смотрел не на цифры. Они для него были не главное. Смотрел на лицо, в глаза — то, что он понимал.
— Цифры интересные, — сказал Хольд ровно. — Но я не верю. Возможно, манипуляция. Или фокус с артефактом. Пойму позже.
Он подошёл ближе. Навис как глыба. Посмотрел сверху вниз. Маск сглотнул.
— Что за Легион Бессмертных? Почему ты обнулился?
Хольд не отвечал, молчал. Чуть поднял голову и посмотрел куда-то за Маска. За лачуги. За стены. Туда, что было далеко, давно, в другой жизни.
— Не сейчас, — сказал он коротко. — Может, когда-нибудь расскажу.
Маск кивнул. Не настаивал. Записал: «Хольд. Обнулён. 55 лет. Мечник. Легион Бессмертных. Огромный опыт. Не верит».
Толпа редела. Солнце клонилось. Маск смотрел, кто остался. И увидел второго.
Бурк не подошёл. Сидел у соседней лачуги на тряпке, брошенной у стены под крышей. Ноги вытянуты, руки на коленях, голова опущена. Не спал. Не бодрствовал. Существовал. Маск расспросил соседей и подошёл сам. Присел.
Шестьдесят лет. Шахтёр. Ростом метра полтора. Почти квадратный. Обнулился пять лет назад. Уволили — старость, ненужность. Жена ушла, моложе на десять лет. Говорили: пил, бил жену. Может, правда, может, нет. Важно было другое: руки, широкие, мозолистые, с въевшейся каменной пылью, которые тридцать лет держали кирку. Навык застыл. Не рос. Но был.
— Чего тебе? — спросил Бурк голосом хриплым, сломанным.
— Я собираю людей, — сказал Маск спокойно, без пафоса, не как пророк. — С силой. С руками.
— А мне что? — ответил тот не заинтересованно, устало, чтобы отвязаться.
Маск подумал. Ему не нужны очки, надежда. Ему почти всё равно. Но не совсем. Потому что сидит, дышит. Потому что спросил «а мне что».
— Еда. Выпивка. Крыша над головой, — сказал Маск. — Иди за мной. Это не конец.
Бурк молчал долго. Смотрел в землю. На свои руки, на мозоли.
— Ладно, — согласился Бурк тихо. Вроде и хочется жить, а жить и незачем.
Маск записал: «Бурк. Обнулён. 60 лет. Шахтёр. Руки помнят кирку. На всё: “Ладно”. В силовой блок».
Третий не подошёл и не сидел. Выскочил из-за лачуги, как пробка из бутылки, которую долго трясли — с хлопком, с брызгами, с пеной слов.
— Леонтис! Великий поэт! Величайший поэт этого мира!
Слова сыпались, как горох по жестяной крыше. Глаза горят. Рот не закрывается. Под два метра ростом, худющий. Руки машут. На вид двадцать пять, может, тридцать. Обнулился молодым. Вложил всё в навык писать, в поэзию, в ритм. И обнулился. Когда точно не помнил. Не хотел помнить.
Но писал на клочках бумаги, на тряпках, на земле. Палкой, углём, пальцем. Стихи. Строки. Рифмы. Не гениально. Не величайший поэт этого мира. Но хорошо. Цепляюще. Церковь Света его воодушевила до той грани, за которой уже безумие и вера перемешиваются во что-то взрывоопасное. В пропаганду.
Были и другие. Подходили, просили, умоляли, плакали. Но Маск остановился на троих. Пока трое. Пока достаточно. И записал внутрь, в гроссбух: «Хольд. Бурк. Леонтис. Мечник. Шахтёр. Поэт. Три столпа. Три начала».
***
Вечер. Солнце уже садилось за трущобы, красило грязь в оранжевый. Маск подошёл к Хольду.
— Завтра я иду на рынок. Продавать овощи, молоко. Товар чужой. За десять процентов.
Хольд слушал, не перебивал.
— Иди за мной. Смотри. Наблюдай. Если нападут — защити.
Хольд помолчал, обдумывая. Потом кивнул.