Служители Церкви Порядка приехали через три дня.
Утро. Площадь. Деревня собралась вся, от мала до велика, стоят, молчат, ждут. В центре стол, за столом трое с Книгой, с перьями и чернилами. Из Кардэна. Два простых служителя, неприметных, в серых рясах. Третий, инквизитор — в чёрной рясе, высокий, худой, с седой щетиной, смотрит на людей не зло и не добро, а рабоче, как грузчик, который считает коробки при погрузке.
Говорил громко, ровно, без эмоций:
— По Порядку, по Закону, по Воле Течения. Каждый, кто прожил год, должен сдвинуться. Сто очков за год, за старение, за движение к нулю. Кто не сдвинется — противник Порядка, враг мира, враг ещё не родившихся, враг Течения.
Люди подходили по одному к столу с Книгой. Инквизитор называл имя, человек кивал, окно мигало: минус сто очков, «да», «да», «да». Один за другим. Цифры уменьшались у каждого. У всей деревни. По сто. Очередь двигалась быстро: подходил, кивал, нажимал, уходил. Просто сто. Просто год. Дальше. Двадцать тысяч очков за одно утро, за одну очередь. Очки уходили в старость, в морщины, в седину, в ничто.
Очередь кончилась, перед столом пусто. Инквизитор поднял глаза, увидел: серый пиджак, тряпки на ботинках, стоит, не идёт.
— Имя.
Маск Гущин молчал. Не потому что не понимал — понимал. Просто язык не двигался.
— Имя, — повторил инквизитор, как мастер, который ждёт, когда заготовка встанет под пресс.
— Маск Гущин.
Инквизитор посмотрел в Книгу, провёл пальцем, нашёл, кивнул:
— Маск Гущин. Год прожит. Сто очков. Сдвинься.
Возникло окно, голубое, полупрозрачное, прямо перед носом:
> «Обряд Движения. Стоимость: 100 очков. Старение на один год. Подтвердить?
[Да] / [Нет]»
Сто очков. За год. За то, чтобы тело стало на год ближе к смерти. За то, чтобы просто время прошло. Сейчас 999 950 очков, а будет 999 850. Зачем? Почему?
— Нет, — сказал он.
Тишина. Деревня молчала, двести человек стояли и смотрели так, будто на кладбище. Инквизитор удивлённо моргнул, но не разозлился.
— Повтори.
— Нет, — повторил Маск Гущин голосом ровным, тихим, без вызова и без злости. — Я не буду тратить сто очков на то, чтобы стать старее. Не буду платить за морщины. Это не покупка. Это грабёж.
Инквизитор молчал долго, смотрел, потом повернулся к стражникам. Двое подошли, взяли за руки, не грубо, просто взяли, как берут вещь, которая стоит не там. Маск Гущин не сопротивлялся — шёл молча между двумя стражниками через площадь, мимо двухсот человек, мимо таверны, мимо колодца, где мальчик поднял глаза и смотрел на него молча, без выражения, как смотрят на того, кто идёт туда же, просто чуть позже.
Камера в подвале: каменные стены, решётка, света нет, только щель вместо окна. Сидел день, не кормили, не поили. Смотрел в стену, считал очки:
[999 950]
Дверь открылась. Инквизитор вошёл один, сел на корточки напротив Маска Гущина и посмотрел устало, как смотрит человек, который делает работу, которую не хочет, но делает, потому что надо, потому что Порядок.
— Откуда ты? — спросил он. — Я вижу по твоей манере. Местные не смотрят, не считают, а просто нажимают: сто очков, год, дальше, не сопротивляются, не говорят «нет». А ты считаешь, смотришь, оцениваешь.
Маск Гущин молчал.
— Сколько у тебя очков? — спросил он, как спрашивают, который час.
Маск не отвечал.
— Не хочешь говорить. Ладно. Я не прошу. Я просто скажу тебе один раз, как человек, не как инквизитор.
Инквизитор помолчал, посмотрел в пол.
— Ты думаешь, что сохранил. Что не потратил. Что ты умнее. Я понимаю. Я тоже так думал тридцать лет назад, когда был молодым, когда окно показывало почти полный миллион, когда казалось, что сто очков на старость — это несправедливость.
Он поднял глаза.
— Но вот что ты не понимаешь. Ты платишь не за старость. Ты платишь за место. За то, что ты здесь, за то, что ты его занимаешь. Каждый год, который ты не стареешь — это год, который ты украл у того, кто придёт после. У ребёнка, который родится. У человека, которому нужна земля, вода, хлеб, место. Ты не стареешь — и ты здесь, навсегда, не уходишь, не уступаешь, не течёшь.
Маск Гущин слушал каждое слово, паузы, интонации.
— И я не говорю, что это справедливо, — продолжал инквизитор. — Я говорю, что это так. Таков мир, таков Порядок. Не я его придумал, не Понтифик, не Церковь. Мир сам так устроен. Очки уходят, люди стареют, место освобождается, новые приходят. Это не грабёж. Это круг. И ты в нём, хочешь ты или нет.
Он встал, отряхнул рясу, посмотрел сверху вниз.
— Завтра утром обряд продолжится. Только ради тебя. Ты встанешь, подойдёшь, нажмёшь. Сто очков, год. И пойдёшь жить, кашу есть, воду носить, как все, как положено. А если не нажмёшь, — голос его стал тише, почти мягче, — я не повешу тебя, не в этот раз, первый раз просто ставим метку, клеймо. И запишу в Книгу: имя, фамилия, отказ. Ты будешь под надзором. Никуда не уехать. И в следующий раз, когда приеду, а я приеду через год, я не буду спрашивать, не буду уговаривать. Я просто заберу в Кардэн на площадь. На виселицу. Понимаешь?
Маск Гущин молчал. Инквизитор повернулся, пошёл к двери, остановился, не оборачиваясь.
— И ещё. Мальчишка у колодца. Он тоже отказался один раз, в шесть лет, перед тем как обнулился. Не хотел, плакал, кричал: «Не хочу, не буду». Родители с трудом уговорили. А через год совершил Чудо — потому что сестра умирала, потому что хотел спасти близкого. И потратил всё до нуля. Благое дело. И сестра жива. А он... не живёт. Существует. И будет существовать ещё два года. А потом милость. По воле Порядка.
Обернулся. Посмотрел.
— Ты не он. У тебя есть очки, есть выбор, есть время. Не трать время на сопротивление тому, чего не изменить. Потрать сто. Сдвинься. Живи. И не попадайся мне снова.
Дверь закрылась. Свет исчез.
Маск Гущин сидел в темноте, на холодном полу, смотрел в стену. Сто очков за год, за морщины, за седину, за то, чтобы не висеть на площади в Кардэне, за то, чтобы жить. Но сто — это сто, и он не хочет платить за то, чтобы стать ближе к смерти.
Утром дверь открылась. Показался стражник.
— Пошли.
Площадь. Стол. Книга. Инквизитор. Всё тот же. Маск Гущин подошёл, встал рядом. Окно загорелось:
> «Обряд Движения. Стоимость: 100 очков. Старение на один год. Подтвердить?
[Да] / [Нет]»
Он не двигался долго, секунд десять, может, двадцать. Часть деревенских собралась и в этот раз. Смотрели, ждали — как вороны, только не каркали. Инквизитор не торопил. Маск Гущин поднял руку. Палец дрожал. Но нажал «Да».
Окно мигнуло:
[999 850]
И тело изменилось, не сильно, почти незаметно, но он почувствовал: в коленях, в пояснице, в висках. Год. И шаг к нулю, к смерти.
Инквизитор кивнул, записал в Книгу пером: «Маск Гущин. Возраст 53 года. Сдвинулся. 1280 год». Затем он взял лист с гербом в виде короны, поставил печать.
— Иди, — сказал он и подал лист.
Наверное, какой-то документ. Временное удостоверение личности. Или что-то похожее, — предположил Маск. Читать он не умел. Взял лист, аккуратно сложил его, засунул во внутренний карман и пошёл прочь: через площадь, мимо людей, мимо таверны, мимо колодца. Мальчик сидел там же. Маск остановился на секунду, посмотрел ему в глаза — мёртвые. И пошёл дальше. В сарай. На солому. Лёг и закрыл глаза.
Сто пятьдесят очков из миллиона, полторы сотых процента. Но сто пятьдесят — это сто пятьдесят, и он их помнит: до единого. Каждое очко, каждую морщину по одному очку. Запомнил. Записал. В гроссбух, в голову, в память. Навсегда. И не простил. Ни себе. Ни миру. Ни Церкви.