Тридцать шесть дней он не тратил. Тридцать семь… Сто… Двести… Триста… Триста пятьдесят… Считал каждый день, как заключённый считает дни до амнистии. Только амнистии не было — была каша за три медяка, были руки, которые таскают воду, были ноги, которые ходят по грязи, и было окно в углу зрения:
[1 000 000]
Но слова не приходили.
Почти год он слушал, мычал, тыкал пальцем, копал грядки будто не тем концом лопаты. Почти год он улыбался, был тронутым, не от мира сего, бедным дураком. И не знал ничего: как устроен мир, что говорят люди, что бормочет хозяйка, ставя перед ним тарелку. Не знал и не мог узнать, потому что пятьдесят очков — это пятьдесят очков, и он не дурак, и сам разберётся.
Не разобрался.
Решение пришло ночью в сарае. Под ним — солома, над ним — чужие звёзды, которые смотрели через дыру в крыше, пока крыса шуршала в углу. Он лежал, смотрел вверх, считал не медяки, а очки — 1 000 000. Целый миллион. Полный. Неприкосновенный. И подумал первый раз: Зачем мне миллион, если я не знаю, от чего его охранять?
Вот в чём вопрос. Миллион — это крепость, но крепость без разведки — просто стена, за которой сидит слепой: слышит шум, не понимает слов, не знает, кто идёт, с какой стороны, что уже здесь. Пятьдесят очков из миллиона, пять тысячных процента, пыль, ничто — а взамен всё: язык, слова, смысл, информация, возможность слушать, понимать, планировать.
Он не тратит. Он инвестирует. Пятьдесят очков — и получает доступ к миллионам чужих слов, к чужим знаниям, к чужим страхам и слабостям. Это не потеря, это покупка глаз и ушей. Он убеждал себя три часа. Лежал, смотрел в звёзды, повторял: Не трата, не потеря — инвестиция, пятьдесят из миллиона, пыль, ничто.
Утром встал, пошёл в таверну, сел, заказал кашу, выложил три медяка ровно, посмотрел в окно:
> «Приобрести навык [Язык москонский (кардэнский диалект), уровень 0]? Стоимость: 50 очков.
[Да] / [Нет]»
И нажал «Да». Палец дрогнул не от страха, а от боли — физической, как вырвать зуб, как отрезать палец, как оторвать от себя кусок и бросить в огонь. Нажал. Окно мигнуло, цифры изменились. Уже не семь, теперь шесть:
[999 950]
Маск Гущин закрыл глаза, сжал зубы, сжал кулаки, сжал всё, что можно сжать. Пятьдесят очков ушли навсегда, не вернутся.
А потом — звук. Не громкий, не резкий, тихий, как будто кто-то повернул ручку на радио, и из шума, из гула, из мычания — речь, настоящая, понятная, со смыслом, с весом, со значением.
Хозяйка за стойкой говорила с мужчиной, и он понял. Не догадался — понял. Каждое слово.
«...опять не заплатил за третий месяц. Я ему говорю: “Либо медяки, либо иди”. А он мне: “Подожди, мол, до урожая”...»
Слова. Живые. Чужие. И он их слышит, понимает. Маск Гущин открыл глаза, посмотрел в тарелку. Каша, бурая. Пятьдесят очков за это. За слова.
Стоило того, — подумал он. И сразу: Нет, не стоило, их не вернуть. Съел кашу медленно, каждый комочек, каждый глоток, как ритуал, как поминовение по пятьдесят очков.
Мир открылся. И мир был страшный.
Первое, что он услышал, был разговор в таверне. Два мужика, понурые, пили, говорили негромко. Обычный разговор:
«...через три дня Обряд Движения. Служители Церкви Порядка приедут из Кардэна, трое. Будут сверять всех, каждого. Кто не сдвинется — заберут.»
«Опять этим кровопийцам сто очков.»
«Да. Сто. Сто очков за год, как всегда, как каждый год. Сто очков — и сдвинулся. На год. К старости. К нулю.»
Маск Гущин перестал жевать, ложка замерла в воздухе. Сто очков за год, за то, чтобы стать старше, за волосы, которые поседеют, за колени, которые заболят, за морщину, за шаг к смерти. Сто очков каждый год до конца, до нуля. И если не заплатишь — не состаришься. А если не состаришься — заберут. Инквизиторы. Церковь Порядка.
Он слушал дальше, жадно, как тот, кто год не ел, кто год не понимал:
«...а у Петры муж не сдвинулся пять лет назад. Инквизиторы приехали, спрашивают: “Почему не сдвинулся?”. А он говорит: “Не хочу, не буду, мне ещё пятьдесят лет жить, а я не хочу тратить сто очков на морщины”. А инквизитор ему: “Ты против Порядка, ты крадёшь место у неродившихся, ты — застой, ты — грех”. И забрали на суд. Повесили на площади в Кардэне. Жена видела. Дети видели.»
Маск Гущин положил ложку.
Повесили. За сто очков? За то, что не захотел стареть. За то, что СОХРАНИЛ.
Он понял сразу, всем телом, всем желудком, всем позвоночником: в этом мире нельзя не тратить. Не потому что система заставляет, а потому что люди заставляют. Церковь Порядка. Инквизиторы. Обряд Движения. Сто очков в год за право быть как все, за право не висеть на площади в Кардэне. Миллион у него, и каждый год — минус сто, за сто лет — минус десять тысяч. Много, но не слишком. Но главное — обязательно, не по выбору, по приговору.
Второе, что он узнал, было хуже: обнулённые. В деревне их было двое.
Первый — старик лет шестидесяти на вид, жил с семьёй: сын, невестка, трое внуков. Кормили, одевали, сажали у печи, давали хлеб, воду, одеяло. Не мог научиться новому, не мог выздороветь. Сидел у печи, смотрел в огонь, молчал, а перед глазами окно — ноль, серое, мёртвое. Сын ухаживал за ним каждый день, кормил, мыл, переворачивал, если тот не мог сам — из долга, из страха, из того, что в деревне говорят: «Если бросишь отца — тебя дети бросят». Маск Гущин видел его, проходя мимо: старик сидел у окна, не двигался, не смотрел, просто был, живой и неподвижный, как вещь, которую не выбрасывают, потому что нельзя.
Второй был хуже. Мальчик лет семи, маленький, худой, в рваной рубахе, босой. Он сидел у колодца и ковырял палкой землю. Не играл, не бегал, не кричал. Маск Гущин прошёл мимо, посмотрел: обычный ребёнок, грязный, тихий, беспризорный.
А потом услышал в таверне:
«...а мальчишка этот, что у колодца сидит — обнулённый. Ему не семь. Ему семьдесят восемь. Через два года восемьдесят, и тогда придут из Церкви с милостью, с ядом. Скажут: “Ты исполнил, ты свободен. И дадут выпить”.»
«Семьдесят восемь? А выглядит на семь.»
«А обнулился в семь. Потратил всё до нуля. Два Чуда: шестьсот тысяч на первое — спас сестру от чёрной гнили, неизлечимая, все говорили, умрёт, а он потратил, и сестра выздоровела. И ещё почти четыреста на второе — найти воров, которые семью обокрали. Нашёл. Потратил. И обнулился. В семь лет. Навсегда.»
«А сестра?»
«Выросла, замуж вышла и уехала в другой город. Детей родила. Не приезжает. Родители померли давно. А он сидит у колодца. Семьдесят один год сидит в теле семилетнего. Не растёт, не стареет, не меняется. Ни навыка, ни воспоминания свежего. Всё, что было до нуля, помнит. Всё, что после — нет. Не может запомнить. Или, возможно, не хочет.»
«Кормят его?»
«Иногда. Хозяйка даёт хлеба, староста миску каши. Дети дразнят, кидают камни. Он не убегает. Не может. Не помнит, как убегать. Семь лет ему. Навсегда.»
Маск Гущин сидел, не двигался, каша стыла.
Шестьсот тысяч на Чудо, чтобы спасти сестру. Ещё четыреста, чтобы найти воров. До нуля. В семь лет. И что? Всё. Не нужен. Забыт. И он сидит у колодца семьдесят один год в теле семилетнего и ковыряет палкой землю. А через два года придут с ядом из церкви, скажут: «Ты свободен». И он выпьет, потому что устал.
«Всё идёт к нулю», — так они говорят. Он посмотрел в окно:
[999 950]
Пятьдесят очков потрачено на язык, на слова.
Узнал. Лучше бы не знал.