На следующий понедельник Маск Гущин решился.
Утро. Рынок только открывался. Прямо перед носом — голубое, полупрозрачное окно. То самое, которое он закрыл на прошлой неделе, которое ждало, терпело, которое знало, что он вернётся.
> «Навык [Торговля, уровень 2]. Стоимость: 200 очков. Приобрести?
[Да] / [Нет]»
Двести. За то, чтобы покупатель не просто купил, а купил больше. За то, чтобы два кочана стали тремя, три репы — четырьмя. Двести очков из 999 350. Два сотых процента. Пыль. Сердце защемило, как каждый раз — такой, который будет последним и никогда не будет последним, потому что всегда будет ещё уровень.
Инвестиция. Не трата. Нажал «Да».
[999 150]
Торговля — уровень два.
***
Следующая неделя прошла. Двадцать девять медяков, тридцать пять, сорок один. Не каждый день, не стабильно, но больше. Продажи росли.
Карт считал каждый вечер на доске, складывал кучку. В глазах Карта появился блеск — жадность, которую он больше не прятал. За две недели медяков больше, чем за два месяца прежней торговли. Кивал довольно. Десять процентов — Маску: три медяка, четыре, пять. Округление вверх. Всегда вверх.
Маск Гущин брал медяки и аккуратно клал в карман, рядом с остальными, с капиталом, который рос медленно, по медяку, по два — но рос.
Взгляды на рынке становились тяжелее.
Торговец тканями слева смотрел уже не косо, не с прищуром — прямо, долго, тяжело, как смотрят на занозу, которая гноится, которую надо вынуть. Торговец железом справа уже не просто смотрел. Он говорил с другими крестьянами, шептал, показывал пальцем на Маска Гущина, на его лоток, на его очередь.
Маск чувствовал это спиной, затылком. Тем шестым чувством, которое есть у того, кто знает: на его счёт уже строят планы.
Может, запугают. Может, изобьют, сломают лоток. Может, скажут страже, что он вор, что бродяга, что не имеет права. И уберут. Не потому что плохой. Потому что мешает. Потому что кричит, а они молчат. Потому что продаёт, а они сидят пятнадцать, двадцать, тридцать лет. Сидят и ненавидят того, кто не сидит молча.
Бомж, который молчит — фон, мебель, то, что не видят. Бомж, который привлекает внимание — плохой бомж. А бомж, который кричит и отбирает покупателей — это проблема. Кость в горле. То, что убирают. Не сегодня, не завтра. Но убирают.
Ждать больше нельзя. Слишком опасно, — решил Маск Гущин.
Наступил вечер. Рынок пустел, тени становились длиннее и холоднее. В воздухе будто парила струна, которая вот-вот лопнет. Он замолчал, сел на ящик. Голос подсел. Лёгкие горели. Вытер лоб рукавом — и мозг придумал. Не сразу, не в одну вспышку. Медленно, по частям, как составляют договор. Строчка за строчкой. Пункт за пунктом.
Проблема: он один. Не боец. Без силы, без оружия, без денег. Ничего, кроме нескольких медяков и очков, которые надо беречь, которые медленно убывают. И они конечны.
Решение: нужны люди. Не друзья, не соратники. Инструменты. Кулаки. Мечи. Те, кто встанет между ним и теми, кто придёт. Не потому что любят. Не потому что заплачено. Потому что обещано.
Где взять? Не в городе. За стенами. Обнулённые.
Маск Гущин закрыл глаза. Вспомнил тот первый день, телегу, ворота Кардэна. Сотни обнулённых у дороги. Серые окна. Ряды нулей. Они сидели и ждали. Не милости. Не еды. Ждали, как ждут в церкви: что кто-то придёт, скажет слово. И станет легче. У них нет такой церкви. Но они ждут. Потому что ждать — это ещё жить.
Среди них есть те, кто обнулился, когда ещё были силы. В сорок, в пятьдесят лет. Те, кто потратил миллион на жизнь, на ремесло, на войну. Воин, который обнулился, не может получить новый навык, не может расти. Но помнит, как держать меч. Как бить. Как резать. Тело помнит. Навык застыл. Не растёт. Но есть.
Дровосек. Кузнец. Каменщик. Лучник. Сотни. За воротами. С нулём. Но и с навыками. И все они хотят одного. Хоть одного. Одного-единственного очка, которое позволит встать. Вспомнить. Очки для обнулённого — это не ресурс. Это жизнь. Это забытый смысл.
И если кто-то скажет: есть способ, есть шанс, путь, по которому можно пройти. Ради чего стоит встать. Идти. Бороться. Обнулённый пойдёт за кем угодно. За любой ложью. Потому что альтернатива — прозябание, яд и в конце ноль — уже в земле.
Маск Гущин открыл глаза. Посмотрел на цифры 999 150 и начал обдумывать.
Шесть цифр. Я покажу им окно. Покажу, что у меня почти миллион. Что получил дар. И скажу:
«Мне дал Бог. За Великое дело».
Скажу:
«Я Пророк. Пророк Церкви Света. Новой. Доброй».
Не с судьями и инквизиторами. Другой. Той, которая даёт. Которая говорит:
«Живи, борись, делай великие дела. Получишь смысл, цель. И даже очки».
Полуправда. Полуложь. Но для них — свет. И они пойдут за мной. Потому что я дам не цифры. А надежду на завтра.
Использовать. Обмануть. Обещать то, чего нет. Дать жизнь, в которой они — инструменты в чужих руках. Этот мир обнуляет в семь лет. Заставляет стареть за сто очков. Вешает на площади. Только берёт. А я дам то, чего этот мир не даёт и не обещает. Надежду.
Пусть ложную. Пусть пустую. Но мою. Да. Жестоко. Да. Подло. Но я не могу иначе. Потому что сидеть и ждать — это не для меня. Не в этом сраном мире. Не дождутся. Не обнулюсь.
Карт всё это время считал медяки на лотке. Медленно. Внимательно. Переложил из кучки в кучку, обратно. Маск встал. Их взгляды встретились. Долго. Так, как смотрят в последний раз, хотя не говорят этого. Как смотрят на того, кого не забудут.
Карт тоже чувствовал напряжение вокруг них. Маск видел это по его взгляду.
Тридцать девять медяков. Десять процентов — четыре. Он помолчал. Отсчитал десять. Маск посмотрел на монеты. На него.
— Спасибо, Карт. За всё, — поблагодарил Маск.
Просто слова. Карт ничего не говорил долго. Потом отвернулся и сказал хрипло, будто в последний раз:
— Тебе тоже.
Два слова. Не за работу — за пример.
Маск Гущин взял десять медяков, положил в карман. Не записал в гроссбух. Не в графу «Долги». Не в графу «Доходы». Просто положил. Рядом с остальными. Чужие и свои одновременно. Кивнул и пошёл. Не к скамейке. За рынок. К воротам из города. Стражники не остановили, пропустили, как пропускают тень, что не видят.
Прошёл под аркой. Камень над головой, холодный, тёмный. Шаг. Ещё шаг. И город кончился.
Сначала запах. Не сразу — постепенно, как вода поднимается в реке от дождей. Моча. Дым. Жир. Пот. Всё разом, густое, живое. Воздух, который не вдыхают, а сплёвывают. Трущобы.
Лачуги лепились друг к другу, как зубы в гнилом рту: кривые, косые, с провалами вместо окон, с тряпьём вместо дверей. Между ними — не улицы, а щели. Грязь по щиколотку. Глина, навоз, помои — всё перемешано, утоптано сотнями ног в одно коричневое месиво. В лужах, чёрных, стоячих, плескались свиньи — тощие, рёбра наружу, рыла в грязи, хрюкают хрипло, как кашляют. Одна лежала на боку, не двигалась. Маск не понял: жива ли?
Дальше, у кривого навеса из жердей и рваного полотна, резали барана. Мужик в засаленном фартуке, с ножом и по локоть в крови. Животное ещё дёргалось, задние ноги скребли землю, глаза выпуклые, белые, удивлённые. Кровь текла в канаву, тёмная, густая, парила на вечернем прохладном воздухе. Рядом костёр, и на нём жарили что-то мелкое, обугленное, нанизанное на прут. Дым шёл в лицо, ел глаза.
На верёвках, протянутых между лачугами, висело тряпьё. Не одежда — полудырявые шмотки: рубахи без рукавов, штаны без колен, платки, серые от грязи. Ветер шевелил их, и они двигались, как живые, как руки, которые машут, зовут, просят.
Люди. Много. В основном старики. Сидели у стен, лежали на земле, стояли, опершись на палки. Окна у многих открыты — не прячут, не боятся. Серые. Мёртвые. Нули. Ряды нулей, как на кладбище, только вместо имён — цифры, которых больше нет.
У канавы, грязные, лежали трое. Не спали. Не отдыхали. Лежали, потому что стоять не могли. Исхудалые, рёбра наружу, кожа серая, натянутая, как пергамент на барабане. Один шевелил губами, не говорил, просто шевелил, как рыба на берегу. Второй смотрел в небо, не моргал. Третий сидел неподвижно, спиной к дороге. Поверх — рубаха с дырами на полспины.
Дальше, за лачугами, кто-то волок труп. Не нёс — волок, за ногу по грязи. Голова подпрыгивала на кочках, руки болтались. Волок молча, устало, как тащат мешок с репой, который надоел. Никто не смотрел. Никто не помогал. Не первый. Не последний.
Маск Гущин шёл. Медленно. Смотрел. Считал. Не очки. Людей. Крепких было мало. Среди сотен старых, сломанных, обнулённых — единицы. Мужик лет сорока, но руки как вёсла, плечи как брёвна, сидел у костра и точил нож. Другой, помоложе, стоял у лачуги, смотрел на него прямо, без страха, без мольбы, как смотрят ещё на одного такого же, как они. Третий, с седой щетиной и шрамом через нос, спал сидя, но Маск увидел: под тряпьём — короткий меч.
Детей почти не было. Маск заметил только двух. Один сидел у канавы, босой, в рваной рубахе, ковырял палкой грязь, как тот мальчик у колодца в Биконборе. Второй лежал на тряпье у лачуги.
Он шёл дальше. Сквозь вонь, дым, тихие разговоры, хрюканье, треск огня и кашель. Квартал обнулённых. Квартал нулей. Квартал тех, кого мир выплюнул и не подобрал.
За трущобами Маск Гущин нашёл кусты, густые, на возвышенности. Так чтобы спрятаться в них. Спать он решил в них. Было ещё довольно тепло — лето. Бросил вымазанную в грязи сумку из серой ткани. Внутри был чёрный балахон. Лёг рядом. Свернулся. Обхватил себя руками.
Завтра я надену его. Завтра я буду не Маск Гущин. Не бродяга. Не проклятый. А пророк. Пророк Церкви Света. Завтра я начну создавать. Не церковь. Церковь — прикрытие. А силовой блок.
Закрыл глаза. Уснул в кустах. С планом. Который начнётся завтра.