Лачуга была тесная. Три шага в длину, два в ширину. Стены из горбыля, крыша из коры, пол — утрамбованная земля. Бурк сидел в углу, на соломе, точил кирку обломком камня. Звук был мерный, тупой, бесконечный. Хольд стоял у входа, скрестив руки, и смотрел наружу, в дым, в ночь, куда-то в даль.
Маск Гущин сел на лавочку возле стены. Посмотрел на одного, на другого.
— Травница. Второй ряд. Рядом с ней два мужика. Охрана. Проверили, кто они такие?
Бурк перестал точить. Поднял голову. Посмотрел на Маска. И коротко усмехнулся.
— Видел. Сразу узнал. Местные. Не бойцы и не стража. Так, двое из трущоб. Она им платит. Немного. Чтобы стояли рядом. Чтобы со стороны казалось, что не одна.
Маск кивнул. Значит, видимость. Не глупа, но защиты нет. Для толпы работает. Для инквизитора — нет.
— Хольд, — обратился Маск.
Хольд не обернулся. Молчал, смотрел наружу. Но Маск заметил: плечи чуть двинулись.
— Завтра начнём за ней следить. Надо узнать: куда ходит, где спит, кого знает. Не надо подходить близко. Не пугать. Не давать ей повод исчезнуть.
***
Маск шёл за Мариенной.
Следить за ней было ошибкой, по крайней мере подобным образом. Он понял это через двадцать минут. Она двигалась по рынку легко — между лотками, телегами, покупателями. Обменяла банку с каким-то порошком на горшок мёда у одного торговца, за хлеб заплатила медяками. Улыбалась. Кивала. Не торопилась.
Маск шёл в тридцати шагах позади. Хольд держался в пятидесяти.
Мариенна свернула в узкий переулок с натянутым бельём и полосатой рыжей кошкой на подоконнике. Маск свернул следом. Хольд — за ним. Семьдесят лет и сорок четыре в Легионе не делают шаг лёгкими. Брусчатка скрипела под его сапогами.
Она остановилась. Замерла посреди переулка, спиной к ним.
Маск замер. Хольд тоже. Повисла тишина. Капля воды упала с простыни на брусчатку. Звук получился слишком громким. Она резко обернулась. Глаза голубые, холодные. Не удивлённые. Злые. Так злятся те, кого сто лет пытались поймать и не поймали. А сегодня попробовали.
Один взгляд. Две секунды. И побежала. Но не по переулку — в щель между домами, узкую, тёмную, с мокрым камнем и запахом плесени. Скользнула в неё как вода в трещину. Маск метнулся следом, ободрал локоть, еле протиснулся. Хольд застрял плечами, выругался, пошёл в обход.
Другая сторона. Другой переулок. Пусто. Мариенны не было. Маск стоял, тяжело дыша. Локоть горел. Пятьдесят три года — не возраст для таких преследований.
— К воротам, — сказал он Хольду, когда тот вывернул из-за угла. — Она решит уйти из города.
Они побежали. Мариенну заметили у самых ворот: мелькнула — светло-русые волосы, серая юбка. Свернула за стену. Исчезла. Но Маск не остановился, потому что за воротами были трущобы. А трущобы были его.
Леонтис работал всё это время. Каждый вечер ходил между лачугами, читал стихи, говорил о светлом будущем. Обнулённые слушали. Не все верили. Но запоминали. И ждали того, кто придёт и скажет то, чего не скажет никто другой. Своего Пророка.
Мариенна вбежала в лагерь и замерла. Перед ней стоял Бурк. Широкий, тяжёлый, с киркой в руках. Не поднятой. Просто в руках. Шлагбаум посреди дороги. Тридцать лет перемалывал камни. Навык застыл, но руки помнили. За Бурком — другие. Десятки обнулённых. Стояли, сидели, лежали. Молчали. Не угрожали. Просто были вокруг. Живая стена из серых окон. Мариенна оглянулась. Позади — Хольд. Впереди — Бурк. Сбоку — люди. Кольцо закрылось.
Маск видел, как она оценивала. Как смотрела на них, на щель между лачугами, через которую можно было бы проскользнуть. Могла прорваться. Могла исчезнуть, как исчезала сто раз. Но не стала. Может, потому что устала. Может, хотела узнать, кто они такие.
И тогда появился Маск. Шёл медленно. Чёрный балахон волочился по грязи. Капюшон откинут. Леонтис выскочил из-за лачуги.
— Да здравствует Илон Люстиг! Да здравствует пророк!
Подхватили. Десять голосов. Двадцать. Хриплых, тихих. Целый хор.
— Да здравствует пророк!
— Кто ты и что тебе надо? — спросила Мариенна осторожно. Но голос был ровный.
Маск развернул окно так, чтобы она видела. Чтобы видели все.
[998 300]
Шесть цифр. Голубые. Не серые. Не ноль.
Мариенна считала быстро. Маск видел, как бегают её глаза. Пятьдесят три года. 100 очков за каждый, в сумме — 5 300. Нормальный человек в его годы имеет намного меньше. А тут — почти миллион. Не сходится. Не может сходиться.
— Чудо, — сказал Маск тихо. Только для неё. — Данное. Не купленное. За то, что я не сдался.
Он достал из сумки горсть медяков. Бросил в толпу. Каждый медяк падал в грязь, как зуб, вырванный без наркоза. Руки потянулись. Глаза загорелись. Его заработанные. Выкричанные горлом, днями стараний на рынке. И он бросал их обнулённым. Тем, кто подберёт и не скажет спасибо. Сердце сжалось так, что на секунду потемнело в глазах.
Инвестиция. Не трата. Инвестиция. Не трата. Инвестиция.
— Дети мои. Мы будем жить хорошо. Надо лишь постараться. Истинный Бог каждому может даровать чудо. Главное — верить. Стараться.
Он повернулся к Мариенне. Посмотрел ей в глаза.
— Ты прячешься, дитя, скитаешься. Лечишь людей травами, потому что не можешь тратить очки. Сколько ты бегаешь? Сколько скрываешься?
Мариенна молчала.
— Церковь Порядка найдёт тебя. Не сегодня. Не завтра. Но найдёт. И тогда не яд — яд для обнулённых, для тех, кто исполнил. Тебе — верёвка. Площадь.
Один вдох. Два. И Маск уверенно сказал:
— Иди за мной.
Мариенна посмотрела на Бурка, на Хольда, на кольцо обнулённых с горящими глазами. На шесть цифр. И пошла.
Солнце село. Трущобы затихли. Дым от костров стелился по земле. Маск сидел на перевёрнутом ящике. Мариенна — напротив на бревне. Между ними маленький огонь.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
Мариенна повела плечом.
— Такое неприлично спрашивать у женщины.
Он кивнул. Не настаивал. Записал в гроссбух: «Возраст не спрашивать».
— Расскажи, что задумал, — сказала она. — Не проповедь. План.
Маск смотрел на огонь.
— Я не собираюсь стареть. Не собираюсь платить 100 очков в год за морщины. Не собираюсь течь к нулю. Церковь Порядка хочет, чтобы мы кончались. Освобождали место. А я не хочу освобождать место.
Мариенна слушала. Не перебивала.
— Я хочу сковырнуть Церковь Порядка, — сказал Маск наконец.
Она хмыкнула.
— Идея сомнительная.
— Сомнительная, — согласился он. — Но не невозможная.
Подбросил ветку в огонь. Искры поднялись.
— Ты сто лет прячешься. Лечишь чужие раны травами, потому что очки не надо тратить. Спишь в лачугах. Ешь что найдёшь. Оглядываешься на каждом углу. Ждёшь инквизитора. Ждёшь висилицы.
Мариенна смотрела на огонь. Лицо не менялось. Но пальцы на коленях сжались.
— А можешь танцевать на балах, — сказал Маск тихо, — носить платья, пить вино. Смеяться. Смотреть на мир не из щели — а из зала с музыкой. Не прятаться. Жить.
Она молчала долго. Искры от огня взвились ещё выше. Что-то дрогнуло в её лице. Не сильно. В уголке рта. В уголке глаза. Что-то старое и забытое. Из той жизни, когда она не пряталась.
— Ладно, — сказала Мариенна тихо. — Я посмотрю. Не обещаю. Не верю. Но посмотрю.
Ещё одно «ладно» за месяц. Бурк сказал «ладно», Карт. Хольд кивнул — его версия «ладно». Теперь она. Все говорят Маску одно и то же слово. Не потому, что верят — просто уже устали. Потому что «ладно» легче, чем «нет». Легче, чем снова бежать.
Маск кивнул.
— Больше и не надо.
Мариенна не поняла, что он имел в виду. Но не спросила.
Они расстались. Он шёл обратно через лагерь. Ночь. Звёзды. Дым. Обнулённые спали. Или не спали. Это было не важно. Маск считал не медяк, не очки. Активы.
Мариенна. Возраст неизвестен. Не стареет. Знает травы, яды. Знает дозировки. Сто лет опыта. Двести. Триста. Не важно, сколько. Ценнейший актив. Незаменимый.
И идея пришла сама. Простая. Как все хорошие идеи.
Сеть. Травяная, лекарственная. Мариенна знает, что собирать. Обнулённые будут делать это за неё. Вокруг города не так много опасных зверей. Часть трав растёт близко: у дорог, у рек, на опушках. Обнулённые не могут учиться новому, но могут делать то, что помнят: ходить, искать, рвать, приносить.
Мариенна будет обрабатывать собранное. Смешивать. Готовить. Маск помогать продавать. Через рынок Кардэна. Потом через другие города. Настоящий доход. Не десять медяков за капусту. Не двадцать. Не пятьдесят. Сотни. Тысячи. Серебро. Может, золото. Монеты, которые можно закопать. Которые нельзя обнулить.
Маск представил, потёр руки, записал в гроссбух, в графу «План. Шаг второй»: «Мариенна. Травница. Сеть. Обнулённые-сборщики. Рынок сбыта. Масштабирование». Теперь не проповедь. Дело. Он вернулся в лачугу, которую щедро предоставили в трущобах, и лёг на солому. Кто-то кряхтел за стеной. Окно светилось:
[998 300]
Завтра обнулённые пойдут собирать. Завтра Мариенна покажет, что умеет. Завтра первый пучок травы ляжет на лоток, — подумал он и закрыл глаза.