Утро. Хольд был уже не один. Привёл троих из паствы: кузнец, грузчик, каменщик. Обнулились не молодыми. Но ещё с телами, которые помнили силу — просто забыли, зачем она им. Все трое сказали одно слово: «Идём». Без вопросов. Без торга. Бурк точил кирку ни свет ни заря — скрежет металла о точильный камень резал ухо. Лицо рабочее, как перед сменой.
Мариенна появилась последней. Тёмная куртка, капюшон натянут до бровей. В руках два глиняных горшка, закрытых тряпкой, перевязанных бечёвкой. Пахло остро, едко — как лук, смешанный с перцем и с чем-то ещё, химическим, от чего слезились глаза.
— Что это? — спросил Маск.
— Специальное средство. Бросаешь, разбивается, дым ест глаза. Три секунды — и ничего не видят. Слёзы. Боль. Не могут открыть веки.
— Откуда знаешь?
— Сто лет прячешься — много чему научишься. — Она помолчала. Голос стал холоднее. — И ещё. Вчера один из них замахнулся на меня ножом. Мне это не понравилось. Я иду с вами.
Маск кивнул.
Логово Гольдмана находилось в подвале заброшенной таверны, в двух кварталах от рынка. Хольд нашёл, где — быстро. После того как сломал по несколько пальцев тем двоим. По очереди. Не торопясь.
К городской стене подошли с запада, где дренажные каналы уходили под кладку. Стража бы не пустила через ворота — семеро подозрительных оборванцев с киркой и дубиной. Третий сток слева, заросший мхом, прутья люка изъедены ржавчиной. Место подсказали обнулённые — таскали контрабанду.
Хольд присел, ухватился за край. Металл заскрипел, поддался. Решётка вылезла с чавкающим звуком, будто из горла старого дракона вытащили кость. Подошли. Вонь — густая, тёплая, живая. Сладковатая гниль, перемешанная с нечистотами, с тухлой водой, с чем-то мышиным и затхлым.
Хольд сунулся. Плечи не прошли. Дёрнулся — раз, второй. Втянул воздух. Ткань затрещала — но протиснулся. Раздался шлепок о жижу.
— Лезьте, — донеслось снизу, глухо.
Мариенна заглянула в дыру. Отшатнулась.
— Фу. Я год не отмоюсь. Нет, два. — Она зажала нос пальцами, не полезла. Стояла.
— Раз пошла — лезь молча, — сказал Маск. — Не бухти.
Она посмотрела на него. Потом сунула горшки каменщику, подтянула капюшон и полезла, что-то шипя под нос.
Бурк спрыгнул последним. Кирку держал над головой, как шахтёр держит лампу в забое. Упал на задницу. Встал. Отряхнулся. Посмотрел на тёмный тоннель, где капало и хлюпало.
— Ладно, — сказал Бурк.
Пошли. Триста шагов по колено в воде, по скользкому камню, по чьим-то отбросам. Маск считал шаги. Сто. Двести. Триста. Свод стал выше. Впереди забрезжил серый свет — решётка второго стока — выход. Хольд выбил её плечом. Они вывалились в переулок, мокрые, вонючие. Прошли ещё полквартала.
Таверна стояла тёмная, с заколоченными окнами. Одна из стен подпёрта бревном. Хольд кивнул. Мариенна забрала горшки у каменщика. Подошла, размахнулась. Первый горшок улетел внутрь, глухо разбился о пол, и через секунду повалил дым — густой, бело-оранжевый, тяжёлый, как пар из котла. Из подвала донёсся кашель. Хриплый. Потом завопили. Мариенна бросила второй горшок — глубже, дальше. Ещё дым. Крики стали громче.
И бандиты полезли наружу. По одному, по двое. Спотыкались на пороге, тёрли глаза кулаками. Слёзы текли по щекам, по бородам, по грязным пальцам. Не видели. Не понимали, что происходит. Вылезали из подвала, как жуки из-под перевёрнутого камня.
Кузнец стоял у выхода. Обхватил первого бандита за пояс, поднял, швырнул о стену. Хруст. Тело сползло, осталось лежать, дёргая ногами. Каменщик работал дубиной — короткой, тяжёлой, из морёного дуба. Удар в плечо — и человек осел. Удар в колено — упал. Каменщик вязал. Быстро. Крепко. Как вяжут тюки.
Хольд стоял в центре. Не двигался. Ждал. Один из бандитов выскочил с ножом, зажмуренный, наугад. Лезвие чиркнуло по воздуху. Хольд шагнул. Кулак в переносицу — нос хрустнул влажно. Бандит отлетел на два шага, рухнул на спину. Хольд подобрал толстую доску у забора. Удар по затылку. Мягко. Чтобы не убить. Бандит дёрнулся и затих. Хольд переступил через него. Следующий.
Связали семерых. Кинули у стены, друг на друга, как мешки с зерном. Рты заткнуты. Слёзы текли, кашель рвался из-за тряпья. Мычали.
Но Гольдман не вышел. Дым редел, рассеивался, тянулся в небо серыми нитями. Маск смотрел в тёмный проём подвала. Не пустой. Кто-то там сидел, ждал, дышал. Маск кивнул в сторону прохода. Мариенна достала тряпки, смочила уксусом из фляжки, раздала.
— Дышать через это. Коротко. Не глубоко.
Она завязала тряпку на лице каменщику, потом кузнецу. Осталась снаружи. Прислонилась к стене таверны. Скрестила руки.
Пошли внутрь. Вонь ударила снова, но терпимо. Глаза ело, слезились. Кругом столы, бочки, тряпьё, лужи чужой блевотины. Хольд шёл первым. Бурк за ним, кирка наперевес. Трое крепких замыкали. Маск в центре. Вокруг столы, бочки. Зачем сам пошёл? Ведь опасно. До конца и сам не решил. Возможно, поддержать свой авторитет.
Гольдман сидел в дальнем углу. За столом. Тряпка на лице, мокрая, серая. Глаза закрыты. Пальцы на рукояти клинка — белые, напряжённые. Как услышал тяжёлые шаги, потянул клинок из ножен. Хольд метнулся. Доска в запястье. Шлепок. Вскрик. Пальцы разжались. Клинок упал, звякнул о пол. Второй удар — снизу вверх в челюсть. Голова дёрнулась. Гольдман рухнул вместе со стулом. Живой. Маск кивнул — такого и нужно было.
И тогда из-за бочки выскочили двое. С ножами. Один бросился на грузчика, который шёл последним, замешкался на пороге. Удар в бок, под рёбра. Грузчик вскрикнул — коротко. Упал на колени. Потекла кровь, тёмная, густая, много. Руки зажали рану. Пальцы стали красными.
Каменщик развернулся. Дубина пошла сверху вниз со всей дури, с разворота. Прямо в лоб. Череп треснул, как орех под молотом. Бандит сполз по стене. Не встал. Труп.
Второй бежал на Бурка. Низко, пригнувшись, держа нож перед собой. Бурк махнул киркой — широко, тяжело. Мимо. Бандит всадил нож — лезвие вошло Бурку в плечо. Маск дёрнулся, будто ударили его самого. Не смертельно. Бурк даже не вздрогнул. Посмотрел на лезвие в своём теле. На бандита. Взмахнул ещё раз. Кирка зашла тому сбоку в рёбра, пробила насквозь — вышла. Бандит отлетел, харкая кровью. Ударился о бочку. Сполз. Затих.
Грузчик лежал. Кровь не останавливалась: текла между пальцами, капала на пол, сочилась в щели. Глаза мутнели. Рот открывался, но звука не было. Каменщик подхватил его под мышки.
— Винни, держись!
Потащил наверх — к свету, к воздуху. Не успел. Грузчик дёрнулся один раз и затих. Тихо. Без крика. Просто перестал дышать.
Каменщик положил тело. Встал. Посмотрел на свои руки. Красные. В подвале стало тихо. Бурк стоял у бочки. Нож торчал в плече, кровь текла по рукаву, капала на пол. Он посмотрел на мёртвого грузчика. Долго. Потом перевёл взгляд на свою рану.
— Царапина, — сказал Бурк спокойно. Будто в шахте, где порезался о породу.
Мариенна спустилась, когда вынесли Гольдмана. Увидела кровь на полу, тело у стены, нож в плече Бурка. Присела. Достала из сумки ткань, мазь в жестянке.
— Заживёт, — сказала она, затягивая повязку. — Не мочить. Не поднимать тяжёлого. Как вернёмся, ещё обработаю.
Бурк кивнул.
Они вернулись в трущобы с Гольдманом. Связанный, рот заткнут, глаза бегают из стороны в сторону, как у крысы в мешке. Кузнец и каменщик несли тело грузчика на доске. Молча. Взгляды тяжёлые, пустые.
Маск шёл позади. Смотрел на связанные руки Гольдмана. На мёртвого грузчика на доске. На окровавленное плечо Бурка. На спины. Один был мёртв, Бурк ранен. Дым сработал. Мариенна оказалась не только травницей. Хольд был лучше всех.
Маск записал внутрь, в гроссбух: «Один убит — грузчик, обнулённый, бывший портовый. Пришёл сам. Сказал "идём". Не вернулся». Закрыл гроссбух. Посмотрел на небо. Одно облако плыло куда-то на восток, белое, равнодушное. Голубое окно светилось в углу зрения:
[998 300]
Ни очка не потрачено. Но один человек мёртв. Не очки — а человек. Это не убыток. И это не записывается в графу «Расходы». Это в другой графе — которую он не хотел открывать. Не мог, пока.
Он выяснит, кто хотел его убить. И отомстит. Обязательно.