Под утренним небом, ещё не до конца проснувшимся от снов, площадка перед Залом Огня дышала древним терпением. В сером свете, прорывающемся сквозь облака, деревья казались хранителями времени, а каменные плиты под ногами — свидетельствами тысяч шагов.
Е Линь стояла в тени одной из сосен, почти касаясь плечом ствола. Её серое ханьфу сливалось с корой, а пальцы то и дело теребили нити браслета. Его тепло было едва ощутимым, но постоянным — как дыхание кого-то далёкого, но неравнодушного.
На помосте, в центре площадки, Линь Хао поднял меч. Его чёрное ханьфу с золотыми узорами, казалось, не касалось пыли. Всё в нём было текучим — как река, что помнит огонь.
— Это… — прошептала Е Линь, не замечая, что говорит вслух. — Песнь Огня.
Ци в теле Линь Хао закружилась, как вихрь. Из-под ног поднялся тонкий слой пыли, закрутившийся кольцом. Его аура, багровая с вкраплениями золота, расширилась, словно пламя, нашедшее дыхание. Меч описал полукруг — не резкий, не быстрый, но в нём звучала сила, способная разрубить молчание.
Старшие ученики по краям поляны зашептались. Их ауры вспыхнули напряжённо, некоторые с оттенком зависти.
— Он укрепляет технику, — произнёс один. — Но ци у него… дрожит. Видишь?
— Неуравновешенная. Не свойственно Линь Хао.
Е Линь сжала браслет сильнее. В груди стало теплее. Аура Линь Хао соприкоснулась с её собственной, едва заметно — как ветер, задевающий лепесток. Её голубая аура с багровыми искрами дрогнула, вызывая короткую, но чёткую вибрацию в меридианах.
«Он чувствует что-то…».
Линь Хао сделал шаг вперёд. Меч, как продолжение его дыхания, описал широкую дугу. Багровое сияние вытянулось из кончика, на долю мгновения превратившись в языки пламени, охватывающие пустоту.
— Это не просто огонь, — прошептала Е Линь. — Это зов. Он ищет.
Тень от сосны скользнула по её лицу. Она заметила, как пальцы Линь Хао дрогнули, будто бы в колебании. Сияние его ауры на мгновение потеряло чёткость.
— Почему ты не спокоен? — Шёпотом. — Ты же… всегда был уверен.
Она взглянула на кулон у себя на груди — тот самый, что он когда-то передал ей. И в этот миг багровый отблеск меча отразился в его гладкой поверхности, словно отвечая.
— Ты чувствуешь, что я здесь?
Меч опустился. Ци рассеялась, как пепел. На лице Линь Хао — ни капли пота, ни признака напряжения. Только лёгкая тень в глазах, будто бы он видел нечто, что не должен был видеть.
Он не оглянулся. Но аура дрогнула.
«Он знает. Но не хочет знать».
Ван Цзы, стоящий в тени колонны, хранил молчание. Его глаза следили не столько за техникой Линь Хао, сколько за той, что пряталась в тени сосны.
Старшие ученики начали расходиться. Кто-то переглядывался, кто-то бросал взгляды на помост.
Е Линь не двигалась. Только пальцы на браслете стали чуть сильнее давить на кожу.
— Твоя аура дрожит. А моя… отзывается.
В этот момент ветер усилился. Сухие иглы сосен закружились в воздухе, и в их шорохе Е Линь на миг услышала голос, которого не было:
— Не приближайся. Не сейчас.
Но вместо страха в её сердце поселилась мягкая решимость.
— Я не отступлю. Даже если ты оттолкнёшь меня… снова.
И когда Линь Хао в последний раз поднял взгляд к утреннему свету, его зрачки отразили тень у сосны — и он всё же задержался на ней. На долю дыхания. На миг, в котором можно было бы спасти целый мир.
Под полуденным солнцем, прорвавшим серую завесу облаков, внутренний двор Секты Чжэнъян дышал пылью, ладаном и строгой тишиной. Свет ложился на каменные плиты неровными золотистыми пятнами, делая старые трещины в них похожими на печати времени. В воздухе стоял аромат смолы и сырой земли, будто сама гора, хранящая секту, прислушивалась.
Е Линь шла по двору с осторожной быстротой. Её сандалии оставляли следы в пыли, и каждый шаг сопровождался тихим хрустом. Серое ханьфу, слегка потрёпанное и влажное от недавнего тумана, колыхалось на ветру, сливаясь с цветом стены. В пальцах она сжимала браслет — тепло тонкими волнами проходило по запястью, поднимаясь вверх, словно ци, которую кто-то тихо будил внутри неё.
«Если я остановлюсь — он почувствует страх. А если ускорюсь — покажусь виноватой».
Перед входом в Зал Холодного Света стоял Ван Цзы. Его фигура, облачённая в чёрное ханьфу с серебряной вышивкой, казалась вырезанной из тени. Лицо — бледное, как нефрит на морозе, — оставалось непроницаемым, глаза смотрели мимо, сквозь, но не слепо. От него исходил холод, не телесный — духовный: холод, от которого в меридианах появлялось покалывание, как от замёрзшей ци.
— Е Линь, — его голос разрезал воздух, как тонкий клинок. — Ты была на тренировке Линь Хао. Объясни.
Она остановилась, поклонилась. Веки дрожали, но взгляд остался прямым.
— Я наблюдала технику «Песнь Огня». Она... вдохновила меня на дальнейшую работу с внутренним пламенем.
Ван Цзы не ответил сразу. Его глаза, серые и спокойные, скользнули по её ауре, будто взвешивали свет.
— И ты считаешь уместным черпать вдохновение у внутренних учеников, чья аура уже нестабильна?
— Я… не знала, что его ци нарушена. Только почувствовала резонанс.
— Резонанс, — тихо повторил он. — Вот как ты это называешь.
Тень от его фигуры пересекала плиты, ложась прямо на её путь. За спиной, под соснами, старшие ученики переглядывались. Их ханьфу сверкали золотыми нитями, а ауры излучали безмолвное давление — напряжённое, липкое.
— Резонанс с Линь Хао, — продолжил Ван Цзы, отводя взгляд. — Может быть опасен. Для тебя. Для него. Для секты.
Он сделал шаг в сторону зала, не оборачиваясь.
— В Зал Холодного Света. Ритуал очистит твои меридианы от следов нестабильной ци. Если останется что очищать.
Она кивнула, сердце болезненно сжалось.
«Очистить… или разорвать то, что связывает».
— Наставник, — её голос был тихим, но чётким. — А если… если ци не загрязнена, а лишь отзывается? Не стоит ли связь исследовать, а не разрушать?
Он остановился. Несколько мгновений — тишина. Ветер прошелестел в кронах, и осыпавшиеся иглы закружились в воздухе.
— Ты говоришь как алхимик. Но ты не в зале теорий.
Он посмотрел на неё через плечо.
— В Секте Чжэнъян связь — это не дар, а риск. Помни об этом.
Она шагнула за ним. Браслет на запястье пульсировал — не болью, а каким-то сдержанным светом. Внутри было ощущение, будто кто-то — очень близкий, очень далёкий — всё ещё держит её за руку.
И всё же, под сводами Зала Холодного Света, её шаги звучали так, будто она шла одна.
Под сводами Зала Холодного Света царила не тишина — а неподвижность, как если бы сам воздух затаил дыхание. Белые нефритовые стены, исписанные облачными узорами, смотрели сверху с равнодушной благосклонностью, а пол — чёрный, как ночной лёд, — отражал голубое свечение алтаря, делая его единственным источником жизни в этом застывшем мире.
Е Линь стояла на коленях. Ткань её ханьфу, влажная от тревоги, касалась камня, и сквозь неё кости чувствовали леденящий холод, будто сама земля отрицала её присутствие. Голубой свет «Клинка Небесной Чистоты», стоявшего в центре алтаря, дрожал — то ли от жара, то ли от безмолвного сопротивления, — и, падая на её лицо, делал кожу призрачно-бледной.
Ван Цзы шагал по кругу. Его движения были точны, словно заранее вымерены, и каждый звук его сандалий отзывался эхом, многократно усиливаясь, словно стены зала пытались проглотить её имя. За его спиной в полумраке затаились старшие ученики, их ханьфу сливались с тенями, но ци выдавала присутствие: плотные, сдержанные потоки силы, обёрнутые агрессией.
— Подними ладони, — голос Ван Цзы был спокоен, как вода в стоячем пруду. — Ци, что колеблется из-за посторонней связи, должна быть очищена.
Е Линь повиновалась. Тонкие пальцы дрожали. Она сжала браслет, спрятанный в рукаве, и почувствовала, как от серебряных нитей и полынного бисера пробежало тёплое дуновение — как дыхание на коже в зимнюю ночь.
«Ты здесь. Даже если не знаешь об этом».
Голубой свет начал сгущаться, тонкими лентами струясь от алтаря к её телу. Первое прикосновение было ледяным: словно нож, проведённый по внутренней стороне запястья. Потом пришёл жгучий жар, опаливший грудную клетку и остановивший дыхание. Ци начала сжиматься, как цветок, замерзающий в стужу.
— Дыхание сконцентрируй в нижнем даньтяне. Не сопротивляйся. — Ван Цзы замер рядом, его ладонь поднялась. — Это не наказание. Это путь к стабильности.
«Нет… это не очищение. Это разрыв».
Голубой свет пронзал меридианы. Казалось, будто внутрь залили ртуть: тяжёлую, холодную, обжигающую. Она чувствовала, как багровые искры в её ци дрожат, сжимаются, исчезают. Её дыхание стало прерывистым, а грудь наполнилась туманом боли.
— Слишком слабый поток. Аура не держит форму, — голос Ван Цзы был резким, будто он разговаривал не с ней, а с другими. — Связь нестабильна. Паразитическая. Неестественная.
Е Линь сжала зубы.
— Это не паразит, наставник. Это… зов.
Он повернулся к ней. Его глаза были холодны, как лёд на вершинах гор.
— Тогда пусть этот зов затихнет.
Свет усилился. Её тело содрогнулось. Из уголков глаз выступили слёзы — не от страха, а от физической перегрузки: боль пронзила позвоночник, сердце ударилось в ритме, которого она не узнавала. Ци рассыпалась, словно пыль, а её собственная аура дрожала, теряя форму. Голубая, с вкраплениями багрового, она тускнела, превращаясь в блеклый ореол.
И в этот момент — тепло. Браслет на запястье, казавшийся забытым, вспыхнул мягким светом. Аромат полыни стал гуще, обволакивающим. И сквозь боль, сквозь холод, сквозь зов отречения она ощутила: что-то внутри всё ещё живо.
«Линь Хао…».
Её пальцы, дрожащие, сжались вокруг нити браслета. Сердце билось неуверенно, но пульсировало в унисон с этим теплом, как если бы браслет отвечал ей — не словом, не формой, а существованием.
— Стабилизация достигнута, — сухо произнёс Ван Цзы. Он отступил. — В следующий раз без подобных аномалий. Я буду наблюдать.
Е Линь не ответила. Она опустила руки. Ци не текла — она остывала, скапливаясь в затаённой точке внутри, как костёр под пеплом. Боль отдалась в ребрах, но дыхание стало ровнее.
«Ты не заберёшь всё. Я останусь».
— Встань. Ритуал завершён.
Она поднялась, ноги подогнулись, но она устояла. Алтарь гудел — будто что-то внутри него, не согласное с произошедшим, пыталось вновь пробудиться.
Когда она вышла из зала, её тень скользнула мимо статуй, и одна из них — феникс — отразила в жемчужных глазах блеклую точку света.
Е Линь не обернулась. Но внутри, где-то между слабостью и жаром, в ней жила решимость. Не сражаться. Не побеждать.
Жить — несмотря на.
Под вечерним небом, где звёзды уже пробудились и мерцали, отражаясь в медленной, гладкой поверхности реки, Е Линь сидела на плоском камне, полуобнажённом от мха, у самой кромки воды. Её серое ханьфу было влажным от вечерней росы, рукава тянулись к земле, пропитанные тяжёлой влагой, и всё в её фигуре выдавало изнеможение — но и сосредоточенность. Как будто только в этой тишине, среди шелеста тростника и ритма воды, её дыхание обретало прежнюю глубину.
Она не двигалась, только пальцы слабо теребили плетёные нити браслета на запястье — тот самый, что пах полынью и хранил в себе воспоминание о чём-то далёком, но тёплом. Аромат наполнял грудную клетку, напоминая: «ты жива». В холоде, в боли, в страхе — всё равно жива.
— Он был не просто сильен… — прошептала она, голос растворился в воздухе. — Он сиял, словно вся секта вращалась вокруг его клинка.
Вода чуть коснулась её пальцев, холодная, но не враждебная. Она провела ладонью по глади, оставляя круги, и звёзды в отражении дрогнули.
— Но почему… дрожь? — Её голос стал тише. — Почему аура, сияющая, как пламя, вдруг колеблется, будто боится самого себя?
Она замолчала. Ответ не пришёл. Лишь ветер в тростнике тихо шептал: «не всё, что сияет, спокойно внутри».
Её аура вспыхнула слабо, голубым, с тонкими багровыми искрами, словно призрачное воспоминание об утреннем ритуале. Пульсация была неровной, дыхание сбилось, как будто даже сама река чувствовала её нестабильность.
— Я не боюсь его… — Е Линь сжала браслет крепче. — Я боюсь, что стану для него слабым звеном.
«Если он дрожит… что сдерживает его? Что разрушает его изнутри?».
Свет звёзд дрожал в воде, как отражение её сердца. И чем дольше она смотрела, тем сильнее ощущала, что сама становится частью этого потока — слабой, но живой, дрожащей, но стойкой.
— Ты не такой, как они, Линь Хао. Но если ты упадёшь… — Её голос стал твёрже. — Я не позволю себе быть той, кто не протянул руку.
Мгновение — и снова тишина. Ветер выдохнул, тростник покачнулся. Тени гор нависли вдалеке, как молчаливые свидетели. Где-то между ветром и водой жила древняя истина, та, что не требовала слов: каждый огонь дрожит вначале. Важно, чтобы кто-то остался рядом и не испугался.
Её ладонь отпустила браслет. В груди стало легче. Пульс в меридианах выровнялся — всё ещё слабый, но устойчивый. Она закрыла глаза, опустила плечи и позволила себе вдохнуть глубже.
— Я буду рядом. Даже если ты не узнаешь. Даже если отвернёшься.
«Даже если дрожь в твоей ауре — знак конца».
Где-то среди воды зажглась первая светлячковая искра. Она вспыхнула и погасла. Но Е Линь уже не чувствовала одиночества. Она знала: всё, что стоит сохранить, начинается с тишины. С камня у воды. С руки, сжимающей браслет.
И с того, кто умеет ждать — даже в темноте.
Комната общежития погрузилась в серебристую тишину. Сквозь треснувшее окно лился лунный свет, образуя бледное пятно на полу, где под утренней пылью дрожали тени — словно дыхание древнего зверя. Каменные стены, покрытые пятнами сырости, будто сжимались, сближая пространство. Ладанный дым тлел в бронзовой курильнице в углу, смешиваясь с полынью от браслета Линь Хао, и воздух стал тяжёлым, насыщенным воспоминаниями и тревогой.
На узкой койке, под грубым одеялом с выцветшими узорами, Е Линь лежала неподвижно. Её дыхание сбивалось, словно сердце пыталось выбраться из сдавленного тела. Руки сжаты на груди, пальцы судорожно держались за браслет, который чуть светился в темноте — как последний уголёк в почти вымершем костре. Лунный свет падал на её лицо, подчеркивая бледность и напряжённые скулы, будто сама ночь легла на её кожу.
— Не бойся… — прошептала она в пустоту. — Он… не враг.
«Я… верю тебе, Линь Хао. Но почему же внутри так горит?».
Сон подкрался внезапно — не как облегчение, а как падение. Её дыхание замедлилось, и в следующую секунду — уже не было комнаты, ни койки, ни сырости. Только гул, раскатывающийся под сводами небес.
…Он стоял в золотых доспехах, высоко и неподвижно, словно статуя древнего царя. С плеч спадал плащ цвета окровавленного заката, а в руке он держал меч, сияющий ледяным светом. Вокруг него бушевало пламя — не красное, не жёлтое, а багровое, как сгустки боли и памяти, разлетающиеся с треском, будто душа трескается изнутри. Перед ним — трон, выточенный из чёрного нефрита, на ступенях которого извивались тонкие линии, как трещины на глазури фарфора.
А у подножия трона — кровь. Она лилась медленно, вязко, стекая по ступеням, как жертвенное молоко для мёртвых духов. И в этом кровавом зеркале отражалось лицо. Не просто лицо — знакомое, близкое… тонкое, с упрямой линией губ, с кулоном-фениксом на груди. Линь Хао. Женственный, хрупкий… и уже падающий.
— Нет! — Выкрикнул он… нет, она… Е Линь, в теле Императора. — Не приближайся!
Но было поздно. Меч вспыхнул — и вонзился.
Лицо исчезло в алой вспышке. Только нефритовый кулон упал, звякнув о камень, а багровое пламя поглотило остатки света.
— Она угроза Дао, — прошептал чей-то голос. Холодный. Пронзающий. Похожий на Ван Цзы. — Ты знаешь это. Ты знал всегда.
Жжение в даньтяне было таким резким, что Е Линь вскрикнула.
Всё исчезло. Зал, пламя, кулон. Она снова была в комнате. Серые стены давили на сознание. Лунный свет дрожал. Курильница чадила. Сквозь тяжёлый воздух проступал знакомый аромат — полынь, тёплый и сухой, будто чья-то ладонь легла на грудь.
Она села, резко. Сердце билось, как кузнечный молот. Дыхание сорвалось.
— Это… только сон, — прошептала она, дрожа. — Только сон…
Но пальцы уже крепко сжимали браслет. Он был тёплым — почти живым. Её лоб блестел от пота, глаза расширены.
«Если это прошлое… Если это — я… Тогда… я снова предам его?».
Она закрыла лицо ладонями.
— Я не хочу… Я не позволю…
Тишина вновь опустилась на комнату, но больше не была пустой. Она была наполнена эхом сна, болью, нераскрытой виной.
Комната будто вросла в скалу — тесная, тёмная, с сырыми стенами, от которых веяло прелой тишиной. Лунный свет проникал сквозь трещину в оконной раме, ложась на пол серебристыми пятнами, дрожащими от сквозняка. В углу, у бронзовой курильницы, тонкая струя дыма изгибалась, смешивая аромат ладана с горечью полыни — запах, будто сохранивший тепло чьих-то прикосновений.
Е Линь сидела на краю койки, плечи ссутулены, дыхание неглубокое. Её ханьфу прилипало к спине, влажное от пота, словно напоминание о недавнем кошмаре. Пальцы на запястье тёрли плетёные нити браслета, вплетаясь в привычное движение, как в заклинание.
— Линь Хао… — голос сорвался с губ, еле слышный. — Ты чувствовал это?
Она замолчала. В комнате никто не ответил, только тень на стене дрогнула. Е Линь закрыла глаза, делая глубокий вдох. Холод обволакивал изнутри, но в самой глубине даньтяня теплилась крошечная искра — остаток ци, сберёгшийся после ритуала.
«Я должна восстановиться. Должна. Даже если всё внутри будто треснуло».
Она опустила ладони на колени, выпрямилась и, стиснув зубы от боли в пояснице, погрузилась в медитацию. Внутренний мир распахнулся — непрозрачный, затянутый дымкой, словно река, у берегов которой тлели угли.
Ци текла тяжело, прерывисто, словно кто-то тянул её из глубины к поверхностному дыханию. Её аура — бледно-голубая, с искрами багрового, — вспыхивала у самого сердца, угасала и вновь оживала.
— Река Света… — прошептала она. — Пройди сквозь меня, неся слабость прочь.
Меридианы отзывались тупой болью. Там, где в теле пробегала искра, оставалась дрожь. Но браслет, плотно прижатый к запястью, вдруг нагрелся, излучая едва заметную волну тепла, как будто кто-то невидимый коснулся её.
«Он всё ещё здесь. Линь Хао... Даже если ты не рядом, я чувствую…».
Тепло расширилось по груди, коснулось плеч, разлилось по позвоночнику. Медальон у горла вспыхнул бледным светом, и в этой тишине она будто услышала дыхание — то ли своё, то ли его.
— Ты бы не предал меня, — произнесла она, почти с вызовом. — Не так.
В сердце жгло, но откуда-то внутри поднималась решимость, как вода, вырывающаяся из-подо льда. Рука снова легла на браслет, ладонь ощутила знакомую фактуру.
— Даже если во сне ты оттолкнул меня, даже если голос Ван Цзы был слишком… правдоподобен, — она закрыла глаза, сжав кулаки. — Я не поверю.
«Я не сдамся. Даже если ритуалы отнимут всё. Даже если меня больше никто не поддержит».
Внутреннее пространство, затянутое туманом, постепенно очищалось. Течение ци становилось ровнее. Голубой свет в груди усилился, багровые искры пульсировали синхронно с дыханием. Её лицо расслабилось.
Но с облегчением пришёл и страх. Страх снова увидеть его меч. Страх снова услышать: «Он угроза Дао».
— Но если я сдамся, — прошептала она. — Тогда этот страх победит. И тогда я действительно стану недостойной.
Она открыла глаза. Лунный свет всё ещё струился на пол. Курильница тлела. Плесень в углу комнаты никуда не исчезла. Но внутри — что-то едва уловимо изменилось. Не исчезла боль. Не ушёл страх. Но дыхание стало ровнее.
— Я пойду к реке снова. Даже если ноги не держат. Даже если патрули меня заметят.
Слова прозвучали как клятва — тихая, но живая. Она опустила голову, вновь прикрыв глаза. Её аура колыхалась, как тень в воде. Её решимость была зыбкой, как отражение звёзд. Но она была. И, может быть, именно в этом и рождалась настоящая сила.
Тростник качался, словно дышал вместе с ней.
Е Линь стояла на песчаном берегу, едва различимая в туманном полумраке предрассветного часа. Её серое ханьфу липло к коже — от росы, от напряжения, от осевшего страха. В руке — деревянный меч, тёмный, как ночь, впитавший запах реки и пота. Под ногами скользили мшистые камни, словно пытаясь сбить равновесие, но она не отступала.
— Тень Лунного Света, вдох… — прошептала она и скользнула в сторону, воздух вздрогнул, как поверхность воды.
Её шаг был тих, почти неслышен, но оставлял за собой след серебристого тумана — лёгкий отблеск ци, который струился по лезвию меча и дрожал в воздухе, как тень луны в воде. Один взмах, второй — и мир будто затих, подчиняясь ритму её дыхания.
«Слушай реку. Не тело — реку. Пусть она двигается через тебя».
Боль в меридианах вспыхнула под рёбрами, как ржавый нож. Её дыхание сбилось, шаг стал короче. Рука дрогнула.
— Нет… ещё не время останавливаться.
Она сжала рукоять крепче, выпрямилась, и браслет на запястье вспыхнул теплом. Полынь, запечатанная в нити, отозвалась запахом, напоминающим прикосновение — не физическое, но внутреннее, будто кто-то обнял её сердце изнутри.
— Линь Хао… — прошептала она, голос почти сломался. — Ты… чувствуешь?
В ответ — только шелест тростника, журчание воды и отдалённый крик ночной птицы. Но в этом одиночестве было нечто ободряющее. Как будто сама ночь хранила её.
Она сделала ещё один шаг и подняла меч над головой.
— Искры Звёзд… — выдох.
Ци вспыхнула, хлынув к мечу, и с кончика лезвия сорвались золотые искры, рассыпавшись по воздуху. Они осветили тростник, отражаясь в воде, будто река на мгновение зажглась изнутри. Лицо Е Линь озарилось мягким светом, глаза расширились.
— Я… смогла. Они чище, чем в прошлый раз.
Сердце стучало, тело дрожало, аура колебалась. Голубое сияние вокруг неё было слабым, но в нём играли багровые нити — как тонкая кровь в свете звёзд.
«Ты жива. Ты ещё можешь».
Она опустила меч, тяжело дыша, и шагнула к воде. Холод коснулся пальцев, и её дыхание слилось с дыханием реки.
— А если… он всё же предаст?
Голос был слабым, как тростинка, сломанная порывом ветра.
— Если сон — не просто сон?
Вместо ответа — снова только тишина и шелест листвы. Но браслет на запястье снова излучил тепло, и это тепло отозвалось в груди, вытесняя страх.
— Даже если… — она медленно выдохнула. — Даже если он откажется… я всё равно стану сильнее. Сама.
Она выпрямилась. В глазах всё ещё дрожала тень сна, но за ней уже светилась решимость. Лёгкий — как тростник, гибкий — как вода, стойкий — как мох на скале.
Она снова подняла меч.
— Сначала — «Тень». Потом — «Искры». А потом… пусть вся Секта Чжэнъян увидит, кто я. Даже если я всего лишь девушка. Даже если боюсь.
Небо начинало светлеть. Река ещё спала, но воздух уже знал — ночь уходит. Е Линь снова вошла в технику. Движения становились точнее. Искры — ярче. Аура — глубже.
И где-то в глубине, за гранью уха, ей показалось — он дышит с ней в такт.