Мимик ещё долго стоял посреди мёртвого, заваленного серым снегом поля. В воздухе, тяжёлом и неподвижном, всё ещё висел едкий, до тошноты знакомый запах озона, перемешанный с ароматом старой ржавчины и подвальной плесени. Его добычу украли. Кто-то другой - длинный, пепельно-серый и быстрый - забрал его законный «мусор».
В голове Сёмы, всё ещё простой и лишённой сложных человеческих понятий, ворочалась тяжёлая, холодная мысль. Мама разрешила убить Бабурина. Мама хотела, чтобы этот вонючий, потный комок жира перестал существовать. Сёма знал: если он принесёт ей весть о его конце, она растянет губы в той самой редкой, приятной гримасе. Она будет… весёлой. Но он упустил добычу. Он позволил Чёрному Гаражу захлопнуть пасть раньше, чем сам успел закончить охоту.
Сёма решил: Мама не должна узнать о провале. Никогда.
Он замер, и его плоть привычно забурлила. Кости мальчика с влажным хрустом сложились внутрь, синий свитер всосался в кипящую массу, и через несколько секунд из кучи серой слизи вынырнул крупный ворон. Сёма тяжело, со свистом взмахнул крыльями, поднимаясь над лесом.
Посёлок внизу казался огромным кладбищем бетонных коробок. Окна хрущёвок гасли одно за другим, точно закрывающиеся глаза мертвецов. Люди зарывались в свои одеяла, стараясь не слышать вой ветра и скрежет веток по стеклу. Мимик подлетел к знакомому дому, сел на обледенелый отлив окна на третьем этаже и негромко постучал клювом в стекло. Тук. Тук-тук.
Внутри послышался шорох. Катя, заспанная, в тонкой ночной сорочке, подошла к окну. Она щёлкнула шпингалетом, и в комнату вместе с чёрной птицей ворвался обжигающий холод.
- А, это ты, Сёма… - пробормотала она, потирая глаза. Её голос был густым и хриплым. - Заходи уже. Ночь глубокая, где тебя носило… Ложись.
Мимик не ответил. Едва коснувшись пола, он перетёк в серого котёнка. Одним прыжком он оказался на кровати, свернулся клубком в ногах Кати и закрыл свои основные кошачьи глаза. Но он не спал. Как только дыхание девочки стало ровным и тяжёлым, под густой серой шерстью на его спине и боках бесшумно приоткрылись сотни крошечных глаз. Влажные, лишенные век, они не мигали. Они смотрели во все стороны сразу, впитывая каждую тень, следя за дверью и окном. Это был его режим «ожидания» - инстинкт зверя, который никогда не позволяет себе быть застигнутым врасплох.
Так прошло три дня. Дни сливались в серую череду электрических звонков, запаха мела и тишины в пустой квартире. На четвёртое утро Катя потянулась, заставив кровать жалобно скрипнуть, и ушла в ванную. Сёма открыл глаза, но не поспешил за ней. За эти дни он выучил каждое её действие: Потягивание, Умывание, Завтрак.
Он лениво спрыгнул на пол и пошёл на кухню. Там, в его тарелке, уже лежало угощение от Лидии Павловны - пара кусков сырой речной рыбы, покрытой слизью, и немного молока. Рыба пахла тиной, холодной водой и слизью.
Сёма припал к тарелке. Его челюсти разошлись шире, чем положено коту, и он вцепился в скользкую плоть окуня. Раздался быстрый, сочный хруст - зубы Мимика легко перемалывали хребет, дробя мелкие косточки в муку. Он чувствовал, как холодная, пресная кровь рыбы стекает по горлу. Это была правильная еда. Чистая.
Еда напомнила ему о Бабурине. Сёма вспомнил вкус того пальца и то, как он выплюнул его почти сразу. Бабурин был омерзителен. На вкус он был как испорченное мясо, пропитанное мочой, дешёвым табаком и какой-то внутренней, человеческой гнилью. Бабурин был настолько противным, что даже Сёма, способный переварить обледенелую ворону, почувствовал тошноту. Видимо, человек может быть настолько плохим внутри, что его мясо превращается в яд.
Катя зашла на кухню. Она выглядела напряжённой, её пальцы нервно теребили лямку рюкзака.
- Всё, Сёма, поели - и хватит. Пора в школу, - она привычно отодвинула в сторону стопку тетрадей, освобождая место в рюкзаке. - Там до сих пор жуть что творится из-за этого Бабурина… Учителя на взводе, милиция каждый день по коридорам ошивается. Давай, запрыгивай, как обычно.
Она раскрыла сумку, указывая на знакомое тёмное нутро, пахнущее старыми ручками и бумажной пылью. Сёма знал, что делать. Чтобы оставаться рядом с Мамой и не привлекать лишнего внимания, он уже не первый раз выбирал форму самого незаметного обитателя школьных сумок - крошечного рыжеватого хомяка.
Мимик посмотрел на рюкзак. Его тело начало стремительно уменьшаться. Шерсть стала рыжеватой и более мягкой, уши округлились, а кости с сухим треском сложились, становясь крошечными и хрупкими. Через мгновение на столе сидел комок меха. Его сердце застучало так быстро, что казалось, будто внутри работает маленький, бешеный мотор.
Он послушно засеменил к рюкзаку и юркнул внутрь, зарываясь между учебником истории и пеналом. Там было душно и темно, но для Сёмы это была надёжная нора.
Катя застегнула молнию, оставив лишь крошечную щелочку, накинула рюкзак на плечи и вышла из квартиры.
Но немного вернемся в прошлое, на два дня назад. То утро в квартире Смирновых было пропитано липким, серым туманом, который просачивался сквозь щели в старых рамах, принося с собой запах угольной гари и застывшего железа. Лидия Павловна, чье лицо в утренних сумерках казалось маской из плохо обожженного гипса, металась по прихожей. Перед приходом комиссии в школу она была взвинчена до предела; каждое её движение было резким, как удар хлыста.
- Катя, завтракай быстро и в школу, - бросила она, натягивая тяжелое пальто, пахнущее нафталином и старой бумагой. - И за этим… Сёмой присмотри. Чтобы из комнаты ни шагу. Если найду хоть одну зацепку на шторах - вышвырну обоих.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Как только звук шагов матери затих в гулком подъезде, серый комок шерсти, сидевший на выцветшем ковре, пришел в движение. С влажным, торопливым хлюпаньем, напоминающим звук разрываемой сырой ткани, кости удлинились, плоть забурлила, перетекая из одной формы в другую. Через мгновение на кухонный стул рядом с Катей сел беловолосый мальчик. Его синий свитер, мягкий и на вид теплый, на самом деле был лишь плотным слоем его собственной перерожденной кожи.
Катя доедала кашу, которая уже успела подернуться скользкой пленкой. Она оперлась на спинку стула, обхватив ладонями кружку с мутным, почти черным чаем, и пристально посмотрела на Сёму. В её взгляде не было нежности - только холодный расчет и капля того самого азарта, с которым дети отрывают крылья мухам.
- Ты ведь не останешься дома, да? - спросила она, и голос её прозвучал неестественно громко в пустой квартире.
Мимик поднял на неё свои пустые, зеркальные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме её лица. Его речевой аппарат, который он настраивал всё это время, наконец-то поддался. Больше не было мучительного растягивания букв; теперь слова выходили из него ровными, хотя и лишенными всякой эмоциональной окраски.
- Я пойду. С тобой. Мама, - ответил он.
Катя вздохнула, ставя кружку на стол. Она понимала, что запирать это существо - всё равно что пытаться удержать туман в кулаке. Он уже научился открывать любые замки, просачиваться в щели и оборачиваться птицей. Если он придет в школу в облике этого пугающе безупречного мальчика, их обоих ждет вивисекция в какой-нибудь закрытой лаборатории.
- Ясно… - прошептала она, прикусив губу. - Но как мальчик ты туда не пойдешь. Слишком много лишних глаз. Нам нужно что-то… маленькое.
Она ушла в комнату и вернулась с тяжелым, облезлым томом «Детской энциклопедии». Книга пахла пылью, старым клеем и чем-то мертвым - так пахнут вещи, которые десятилетиями лежали в темноте. Катя с сухим шелестом перелистывала пожелтевшие страницы, пока не наткнулась на нужный разворот.
- Вот, - она ткнула пальцем в цветную иллюстрацию. - Превратись в него.
На картинке был изображен золотистый хомяк. Мимик склонил голову, разглядывая рисунок. Он пододвинул книгу к себе, коснувшись пальцем глянцевой бумаги. Под его кожей на мгновение пробежала судорога.
- Не жи-вое, - прохрипел он, и его голос на секунду сорвался на звериное рычание. - Мама, я не могу… скопировать это. В нем нет тепла. Нет запаха. Нет ритма.
Для Мимика копирование всегда было связано с ритмом жизни. Ему не обязательно было убивать, чтобы принять чужой облик - достаточно было услышать стук сердца, уловить частоту пульса, чтобы его собственная плоть послушно отозвалась. Но без поедания копия оставалась лишь пустой оболочкой, лишенной памяти, эмоций и характера - всего на пятьдесят процентов от оригинала. Истинное, стопроцентное слияние требовало крови и хруста костей. Плоское же изображение в книге было для него лишь набором холодных пятен, в которых не билось сердце.
- Если ты это сделаешь, - Катя наклонилась к нему так близко, что он почувствовал запах её мятной пасты, - я прощу тебе всё. И то, что ты сбежал, и то, что пугаешь меня по ночам своими глазами. Я буду очень… очень рада.
Слово «рада» ударило по его сознанию, как электрический разряд. «Радость Мамы» была для него высшим топливом, единственной причиной сохранять эту неудобную человеческую форму.
Он сосредоточился. Его лицо стало еще бледнее, а зрачки расширились, поглощая скудный свет кухни. Он впился взглядом в рисунок хомяка, рассматривая его так пристально, что казалось, он хочет вскрыть бумагу взглядом. Он пытался вообразить, как устроено это ничтожное тело, как растут ворсинки, как сгибаются лапки-ниточки.
Трансформация была мучительной и грязной.
Раздался влажный, надрывный треск. Кости мальчика начали складываться внутрь себя с таким звуком, будто кто-то ломал сотни сухих карандашей сразу. Кожи забурлила серой, вязкой массой. Первая попытка вышла чудовищной: на столе копошилась бесформенная, склизкая туша с пятью лапами и огромным, влажным человеческим глазом, который вылез прямо на спине.
Вторая попытка. Третья. Пятая. На кухне запахло озоном и сырым белком. Плоть кипела, выплевывая лишние отростки, которые тут же втягивались обратно в кипящий котел его сути. Он копировал внешнюю оболочку, но она постоянно «сползала», превращаясь в нечто среднее между крысой и опухолью.
На десятый раз на столе наконец замерло нечто, напоминающее рыжеватый комок меха. Сёма приложил колоссальное усилие, удерживая этот облик. Снаружи это был идеальный пушистый шар. Но внутри… внутри не было жизни. Мимик не знал, как работают легкие грызуна, как бьется его маленькое сердце. Под шкуркой скрывалась однородная, густая каша из его собственной универсальной материи, скрепленная только жестким каркасом имитированного скелета. Этот «хомяк» не дышал - он лишь имитировал движение боков. Его внутренности были не органами, а безвкусным биологическим киселем.
Но Катя, увидев этот комочек меха, невольно улыбнулась.
- Получилось… - выдохнула она, и в её голосе послышался восторг пополам с брезгливостью. - Ты молодец, Сёма.
Мимику было всё равно, что его существование сейчас поддерживается лишь чистой волей. Мама была довольна.
Вернемся в настоящее.
Внутри рюкзака царил абсолютный, душный мрак, пропитанный запахами человеческого быта: едкой графитовой пылью и застарелым духом пролитых чернил. Сёма, запертый в тесной, неудобной форме рыжего хомяка, чувствовал себя похороненным заживо. Его крошечное, имитированное сердце билось в бешеном ритме, но это был не страх, а жадное нетерпение.
Мимику не нравилось быть слепым. Его иномирная суть требовала контроля; он должен был видеть каждую тень, каждое движение вокруг Мамы, чтобы в любой момент успеть превратить свои лапки в костяные лезвия. Зарывшись поглубже между тяжелым учебником геометрии и пластиковым пеналом, Сёма позволил своей плоти начать трансформацию.
Один из его «пальцев», скрытых под мягким рыжим мехом, начал удлиняться. Это не было движением механизма - это было живое, влажное прорастание. Плоть вытягивалась в тонкую, как рыболовная леска, розовую нить. Щупальце, едва заметное для человеческого глаза, медленно поползло вверх по шву рюкзака, просачиваясь сквозь зубья молнии, которую Катя предусмотрительно оставила приоткрытой на пару миллиметров.
Когда кончик нити высунулся наружу, он начал раздуваться, формируя студенистый, лишенный век шарик. Через мгновение в центре него открылся крошечный черный зрачок. Сёма снова видел мир.
Школа встретила их гнетущим гулом и запахом влажной шерсти от сотен висящих в раздевалках пальто. Катя зашла в класс, её шаги отдавались в теле Сёмы глухими, болезненными толчками. Она сняла куртку, бросила её на спинку стула и, небрежно уронив рюкзак на заплеванный пол у своей парты, села.
Глаз на ниточке, покачиваясь, как стебелек странного гриба, начал сканировать помещение. Класс был типичным слепком конца девяностых: тяжелые двухместные парты с облупившейся зеленой краской, густо изрезанные перочинными ножами и исписанные именами рок-групп. У доски, стараясь не запачкать рукава формы, возился дежурный, размазывая серые разводы по линолеуму мокрой, грязной тряпкой. Две девочки на задней парте, склонив головы над вкладышем от жвачки «Turbo», о чем-то яростно шептались, обдавая воздух приторно-сладким химическим запахом. Но вскоре пространство начало заполняться «биологическим шумом» - топотом сотен ног и криками в коридоре.
Сёма зафиксировал появление Полины. Как только «скрипачка» переступила порог, Мама напряглась. Мимик почувствовал это всем своим существом через ткань рюкзака: её мышцы превратились в тугие струны, а из горла вырвался едва слышный, ядовитый звук - раздраженное цоканье языком.
Следом вошли Рома и Бяша. От них разило дешевым табаком, холодным уличным ветром и тем специфическим запахом скрытой агрессии, который Мимик запомнил еще по лесу. Самым последним, когда уже начал звенеть этот невыносимый электрический крик - школьный звонок, - в класс проскользнул Антон.
Мимик перевел взгляд своего выносного глаза на Катю. Она мгновенно отвернулась к окну, но её тело выдало её с потрохами. Ритм её сердца, который Сёма слышал идеально, вдруг ускорился, удары стали тяжелыми, неровными, а кожа на шее покрылась едва заметными розовыми пятнами. Мимик не знал, что такое «смущение», но он понял: этот Антон - мощный раздражитель для Мамы.
Урок математики тянулся бесконечно долго. Сёма скучал, рассматривая сквозь пыль под партой чьи-то стоптанные ботинки и засохшие капли грязи. Звонок на перемену прозвучал приглушенно, не причинив боли.
Антон в этот день выглядел плохо. Он был бледным, его глаза покраснели от недосыпа, а движения были дергаными и вялыми. Катя рывком открыла рюкзак. Сёма мгновенно втянул щупальце внутрь, становясь обычным комком меха. Тёплые пальцы Кати обхватили его и быстро переложили в нагрудный кармашек. Здесь было еще теснее, но зато он слышал её пульс так близко, будто сам стал частью её кровеносной системы.
Катя вышла в коридор. Антон стоял у окна, его затылок пах потом и глубокой, выматывающей тревогой.
- О чем задумался? - голос Кати полоснул тишину коридора, в нем звенела её привычная колючесть, за которой она прятала всё остальное.
Антон вздрогнул, подняв голову. Под его глазами залегли темные, почти трупные тени.
- Да так… ни о чем, - пробормотал он, силясь выдавить подобие улыбки.
Катя нахмурилась, инстинктивно пряча руки за спину и сжимая их в замок. Мимик в нагрудном кармашке почувствовал, как напряглись мышцы её грудной клетки, а сердце под тонкой перегородкой рёбер забилось еще тяжелее, словно пытаясь вытолкнуть его наружу своим гулким ритмом.
- Нет уж, делись давай. Вид у тебя, будто ты всю ночь с покойниками в лесу обнимался.
Антон опешил от такой грубой прямоты. Он замялся, переминаясь с ноги на ногу.
- Да просто… хочу режим сна наладить. Ну, я же говорил - мелочи это всё, ерунда.
Катя фыркнула, поправляя воротничок. В её тоне прорезались властные, учительские нотки Лидии Павловны.
- Чтобы хорошо спать, - начала она, глядя куда-то в сторону, - не жри на ночь всякую гадость. И запомни: держи тело в тепле, а лицо в холоде.
Антон замер, глядя на неё в полном ступоре. Он явно не ожидал услышать бытовой совет о здоровье от человека, который еще вчера угрожал стереть его в порошок. Катя, не дождавшись ответа, разозлилась еще сильнее.
- Ну что ты вылупился? Мог бы хотя бы «спасибо» выдавить для приличия.
Антон встряхнулся, приходя в себя.
- А… извини. И спасибо тебе… Катя. Наверное, стоит попробовать.
- Вот именно, - бросила она, и в её голос снова вернулся привычный яд. - Может, тогда класс наконец избавится от вида твоей спящей, слюнявой физиономии на уроках.
Она резко развернулась и зашагала прочь, чеканя шаг по линолеуму. Мимик в кармашке чувствовал, как её сердце продолжает колотиться - быстро, неровно, заглушая все остальные звуки. Она была зла на себя, зла на него, зла на весь мир. Сёма затаился. Он запомнил: Антон - это «особенный предмет». Мама дает ему советы. Мама хочет, чтобы он «спал лучше».
А впереди была столовая, откуда уже тянуло тяжелым, тошнотворным запахом вареной капусты и той самой серой каши, в которой никогда не было жизни. Но Сёме было всё равно на еду. Его охота за информацией только начиналась.
Школьная столовая встретила их привычным, тяжелым духом: смесью переваренной капусты, хлорки и запахом грязной воды. В воздухе стоял непрерывный гул - звон алюминиевых вилок о щербатый фаянс, грохот тяжелых подносов и зычные выкрики поварих в накрахмаленных чепцах. Сегодня давали макароны-рожки и рыбные котлеты - серые, лоснящиеся от жира и пахнущие дешевым минтаем.
Катя брезгливо поморщилась, неся свой поднос к самому дальнему столу в углу, где свет от пыльной лампы едва разгонял полумрак. Сёма в нагрудном кармашке чувствовал каждое её движение. Там, в тесноте, он был прижат к её горячему телу, слышал, как гулко бьется её сердце, и жадно ловил запахи еды.
Убедившись, что на неё никто не смотрит, Катя аккуратно, кончиком вилки, подцепила край рыбной котлеты. Она чуть отодвинула край нагрудного кармана и поднесла еду к самому отверстию.
- На, кушай, - прошептала она, и в её голосе прорезалась привычная колючая нотка. - Я эту гадость всё равно не люблю. От неё потом весь день изо рта воняет.
Мимик не заставил себя ждать. В темноте кармашка его пасть мгновенно разошлась - широко, бесшумно, как капкан. Он не кусал, он буквально всосал котлету целиком. Послышался едва уловимый, влажный звук, напоминающий схлопывание вакуума. Вкус был странным: пресный хлеб, кости, залежалое масло и слабый дух реки. Это было не то «живое» мясо, которое он любил, но в нём была энергия. Котлета исчезла так быстро, что Катя даже не успела моргнуть.
- Ого… - выдохнула она, пряча пустую вилку в тарелку с макаронами. - Ну и прорва ты, Сёмочка.
Она быстро, без аппетита съела пустые макароны и пошла прочь, стараясь не привлекать внимания.
Проходя через глухой тупик в тихом, нежилом крыле школы, Катя заметила резкое движение. Из-за угла, выскочила Полина. «Скрипачка» пронеслась мимо, обдав Катю запахом дорогих духов и какой-то лихорадочной, почти болезненной тревоги. Катя раздраженно цокнула языком и, ведомая любопытством, заглянула за угол.
У высокого окна, через которое едва пробивался серый свет зимнего дня, стоял Антон. Он замер, уставившись в одну точку на заплеванном линолеуме, и его плечи мелко, ритмично вздрагивали.
- Антон! - Катя привычно напустила на себя самый вредный вид. - Куда ни пойду, везде твою постную рожу вижу. Ты что, преследуешь меня?
Антон вздрогнул и медленно, словно через силу, повернул голову. Его лицо было в красных пятнах, губы дрожали.
- Уйди… пожалуйста, Катя. Просто уйди, - его голос был тонким и надломленным, как сухая ветка.
Катя уже открыла рот, чтобы выдать колкость про «сопливого зайца», но слова застряли у неё в горле. Она увидела, как по его щеке ползет мокрая, блестящая дорожка. Глаза паренька были красными, опухшими, в них застыла такая безысходность, которую Катя не ожидала увидеть у своего главного врага.
- Ты что… плачешь? - её голос внезапно потерял всю свою остроту, став непривычно тихим, почти человеческим.
Антон начал судорожно вытирать лицо рукавом свитера, того самого, с пятном от компота. Он лепетал что-то про соринку, про то, что ему просто плохо, что он не ревет из-за этой Полины… Катя нахмурилась. Она сделала шаг вперед. Мимик в кармашке почувствовал, как её сердцебиение участилось - удары стали тяжелыми и неровными.
- Подойди сюда, - скомандовала она.
Антон послушно сделал шаг, шмыгая носом. Он выглядел таким разбитым, что Катя сделала то, чего Мимик никак не ожидал от «Мамы». Она обняла его. Крепко, по-настоящему, прижимая его голову к своему плечу.
Сёма, зажатый между ними в тесном кармашке, замер. Он чувствовал сразу два ритма. Сердце Кати колотилось быстро, сбивчиво, отдавая в его маленькое тельце горячими толчками. Сердце Антона бухало тяжело и волнительно, как огромный барабан под кожей. Мимик не понимал, что происходит. В его лесной памяти такие объятия означали либо борьбу, либо попытку задушить, но здесь… здесь не было агрессии. Было только странное, вибрирующее тепло. Сёма почувствовал странный импульс - он тоже захотел «попробовать» это, захотел сжать их обоих так же сильно, но он помнил правило: сидеть тихо.
- Успокойся, - шептала Катя, поглаживая Антона по спине. - Переживешь. Все они такие…
Спустя минуту она резко отстранилась. Её лицо снова стало привычной маской надменности.
- Всё, иди в класс, скоро звонок. А мне еще нужно сопли твои с плеча вытереть, - она поморщилась, глядя на влажное пятно на школьной форме.
Антон что-то пробормотал, извинился и уже сделал несколько шагов прочь, когда Катя негромко бросила ему в спину:
- Мне тоже когда-то было так… Только всем было плевать.
Антон на мгновение запнулся, но так и не обернулся, быстро скрывшись за поворотом. Катя проводила его взглядом, и на мгновение её лицо стало очень грустным.
- Пошли, Сёма, надо отмыться.
Она зашла в женский туалет. Там пахло хлоркой, мокрыми тряпками и дешевым мылом «Земляничное». Как только дверь захлопнулась на защелку, Катя подошла к треснувшему зеркалу. Сёма почувствовал свободу - Катя сама приоткрыла кармашек.
Мимик высунулся из нагрудного кармашка. Оставаясь в форме крошечного рыжего хомяка, он проворно вскарабкался Кате на плечо. Пока она открывала кран, из которого с натужным хрипом потекла ледяная вода, Сёма принюхался к мокрому пятну. Запах Антона - соли, глубокого страха и того самого «лесного» душка - ударил в ноздри.
Мимик вытянул язык. Длинный, влажный, он одним быстрым, жадным движением слизнул слизь и слезы с ткани.
- ФУ! Сёма! - Катя вскрикнула так громко, что звук отразился от кафельных стен. - Ты что творишь, мерзость?! Никогда, слышишь, никогда так не делай! Это… это просто пиздец как мерзко!
Она схватила его за загривок - крошечное тельце хомяка почти целиком скрылось в её пальцах - и буквально сорвала с плеча. Сёма послушно обмяк. Ему и самому не понравился вкус - он был горьким, соленым и каким-то липким. Но цель была достигнута. В его нутро попал «ритм» Антона. Теперь Сёма чувствовал его структуру, его запах, его суть. Теперь он мог стать «Антоном» в любой момент, если Мама того пожелает.
Мимик виновато кивнул. Катя, ворча и чертыхаясь, отмыла плечо мылом, сунула его обратно в рюкзак и, поправив волосы, вышла из туалета.