Мороз на улице за считанные минуты пробрался под куртку, кусая Катю за щеки и пробираясь к самым костям. Ветер, колючий и злой, швырял в лицо пригоршни ледяной пыли. Сёме в облике коренастого пса было всё равно. Его плоть, плотная и чужеродная, не знала, что такое сужение сосудов или дрожь; он просто ощущал движение ледяного воздуха как механическое давление на шерсть, не более.
- Ну и дубак... - пробормотала Катя, пряча нос в колючий воротник. Она обернулась к псу. - Давай, Сёма, через гаражи срежем. Так быстрее до магазина добежим. Хоть в тепле побудем.
Пес коротко, отрывисто гавкнул. Звук получился удивительно натуральным, хотя внутри это была лишь вибрация его перестроенных связок. Он шел на полшага позади, как и положено верному спутнику. Катя, съевшая тарелку макарон, чувствовала сытость, но внутри её «телохранителя» бушевал пожар. Сухое тесто рожков было для него пустой массой, безвкусным песком, который не давал силы. Его нутро требовало горячего, волокнистого, настоящего. Прежняя рыба хотя бы отдавала рекой и жизнью, а макароны были мертвы. Мимик держал этот голод в узде, сдавливая его волевым усилием, направленным на одну цель - Мама должна быть довольна.
Они свернули с заснеженной дороги в лабиринт гаражей. Атмосфера здесь была траурной и какой-то анархичной. Ржавые железные коробки выстроились в неровные ряды, похожие на склепы забытых великанов. Царила гробовая тишина, которую лишь изредка нарушал скрип сорванного листа железа. Под ногами хрустел наст, перемешанный с кусками автомобильных деталей, битым стеклом и замерзшими кучами дерьма. Углы ворот были безнадежно обоссаны, а в воздухе застыл запах гнилой ветоши и старого машинного масла.
Катя невольно ускорила шаг, стремясь поскорее миновать этот грязный тупик. Ей было неуютно в этой тишине. Сёма тоже прибавил ходу, его лапы бесшумно впивались в грязный снег. Вдруг его уши дернулись. Из-за поворота, где между гаражами скопилась гора мусора, донеслось резкое, наглое карканье.
Ворона. Черная, жирная, наполненная теплом и быстрой, бьющейся жизнью.
Голод, который существо так старательно подавляло, мгновенно перегрыз путы воли. Инстинкт хищника, сработал быстрее, чем Катя успела что-то понять. Сёма рванул с места, взрывая снег мощными толчками лап.
- Сёма! Ты куда?! Стой! - закричала Катя, но пес уже скрылся за углом.
Она побежала следом, проваливаясь в сугробы и ругаясь на ходу. Но Сёма был невероятно быстр. Оторвавшись, он увидел свою цель - три вороны копались в каких-то отходах. Птицы запоздало захлопали крыльями, почуяв смерть. Одна не успела.
Мимик не стал кусать её как собака. Прямо в прыжке его морда начала меняться. Пасть разошлась крестообразно, обнажая черную воронку, усеянную иглами. Он поймал птицу прямо в воздухе. Раздался сочный, тошнотворный хруст - так ломаются сухие спички. Кости крыльев лопнули, теплая, соленая кровь брызнула на его язык, и по жилам разлилась долгожданная мощь. Он методично, с животной жадностью перемалывал перья, плоть и полые кости. Вкус железа и сырого мяса был божественен.
Услышав вдалеке голос Кати, выкрикивающей его имя, в его детском, годовалом разуме вспыхнуло правило: «Люди так не едят». И еще он помнил желание Мамы: «Будь человеком». В его логике всё было просто: если он ест мясо, он должен делать это в человеческой форме, чтобы быть «как они», чтобы Мама гордилась.
Трансформация заняла секунды. Кости сжались, шерсть втянулась, и на месте лохматого пса возник беловолосый мальчик в синем свитере. Он еще не успел проглотить последний кусок, когда Катя, тяжело дыша, завернула за угол.
- Сёма... ты чего убежал... - она осеклась, остановившись в паре шагов.
Мимик стоял посреди грязного прохода, прижав руки к бокам. Он смотрел на неё своим идеальным фарфоровым лицом, пытаясь изобразить ту самую «нормальную» улыбку. Но зрелище было жутким. Весь его подбородок был измазан густой, темной кровью. На воротнике синего свитера расплывалось влажное пятно, а из уголка рта, прямо между безупречно белых зубов, торчало жесткое черное перо.
На Катю накатила такая волна страха, что ноги стали ватными. Это не был ребенок. Это был монстр, который пытался надеть маску человека, забыв вытереть лицо после убийства.
Мимик заметил, как расширились её зрачки. Он понял: опять ошибка. Он быстро провел языком по губам, слизывая кровь, и рукой выдернул перо, заталкивая его обратно в пасть и проглатывая. Затем он рукавом свитера стер остатки трапезы с подбородка, пока его лицо снова не стало идеально чистым и безмятежным.
Катя стояла, вжавшись лопатками в ледяной, изъеденный коррозией бок гаража. Ржавчина пачкала её куртку, но она этого не замечала. Перед ней застыл мальчик, чей облик был воплощением совершенства, но от него веяло тяжелым, тошнотворным запахом смерти. В морозном воздухе, смешиваясь с запахом старого мазута, отчетливо поплыл аромат меди и кислых птичьих внутренностей - Сёма еще не успел до конца переварить свою добычу, и её остатки теплым грузом лежали в его утробе.
- Ты… - Катя сглотнула горькую, вязкую слюну. - Ты что, сожрал ворона? Прямо так? Живьем?
Мимик слегка наклонил голову набок, подражая её недавнему жесту. Он видел, как мелко дрожат её губы, как пар от её дыхания становится рваным. Он хотел, чтобы она гордилась. Он ведь так старался выполнить её недавний приказ - стать как «они».
- Да, - ответил он. Его голос, собранный из обрывков чужих связок, прозвучал неестественно чисто в мертвой тишине гаражного лабиринта. - Я ел как человек.
Он выделил это слово, пробуя его на вкус. В его простом сознании, не знавшем ни добра, ни зла, выстроилась прямолинейная связь: он принял форму мальчика, он заталкивал мясо в рот пальцами, имитируя движение вилки. Он был человеком в момент поглощения массы. Значит, Мама должна была растянуть губы в ту самую «радостную» гримасу.
Катя почувствовал, как по позвоночнику стекает липкий холод.
- Сёма, послушай меня… - она сделала шаг вперед, но тут же отпрянула, увидев, как на его синем свитере, прямо под горлом, расплывается темное, почти черное на морозе пятно крови. - Люди не едят зверей живьем. Слышишь? Никогда. И они… они вообще не едят ворон. Это… это мерзко.
Мимик замер. В его живом мозгу, где мысли двигались медленно и тяжело, началось активное копошение. Он не понимал абстрактного слова «мерзко» - для него мир делился на «полезное» и «бесполезное». Но он видел её лицо. Она была недовольна. По-настоящему недовольна.
Он начал перебирать варианты своей ошибки, как ребенок перебирает сломанные игрушки. Может, она злится из-за того, что птица еще трепыхалась, когда его зубы начали крошить её позвонки? Нужно было сначала дождаться, пока жизнь полностью вытечет из добычи? Или дело в том, что птица была черной? Но вороны были повсюду, они были легкой и сытной целью.
И тут его осенило. Макароны.
Вил-ка. Железный предмет. Дома она злилась, когда он зачерпнул слипшуюся массу рукой. А здесь он рвал плоть пальцами, пачкая это белое, фарфоровое лицо. Значит, он нарушил главное правило - «есть как человек».
Мимик зафиксировал новые запреты. Он не понимал, почему ворон - это плохо, ведь он чувствовал, как его тело наливается силой после горячего мяса, но слово Мамы было для него законом природы, таким же незыблемым, как холод или тьма.
- Не жи-вьем, - повторил он, закрепляя звук. - Не во-рон.
- Ты всё понял? - Катя посмотрела на него с надеждой, за которой скрывалось желание забыть увиденное.
Мимик послушно кивнул. Его лицо снова стало чистым, безмятежным, как у куклы. Через секунду он начал «оседать». Кости мальчика сложились внутрь с влажным, хлюпающим звуком, плоть перетекла, и на грязный, заплеванный снег спрыгнул серый пес. Он коротко вильнул хвостом и ткнулся мокрым носом в Катину ладонь, будто ничего не произошло.
- Пошли уже… - выдохнула девочка, отворачиваясь.
Они двинулись дальше по узкому проходу между ржавыми воротами. Всю дорогу до магазина Катя не могла избавиться от навязчивого видения: Сёма, невозмутимо облизывающий окровавленные губы, заталкивающий черное перо обратно в глотку. Её пугало не само убийство - в их тихом поселке смерть всё еще была чем-то чудовищным, вызывающим у жителей ледяной трепет и парализующий страх. Её пугала его невозмутимость. Он был монстром, который носил маску ребенка так же легко, как она носила школьную форму. И этот монстр был абсолютно, рабски послушен. Это осознание власти над чем-то столь жутким пьянило и пугало одновременно.
Из раздумий её вывела вывеска «Продукты». Магазин стоял на отшибе, окруженный облезлыми, скелетообразными тополями. Ступеньки крыльца были покрыты коркой льда и серой солью. Возле входа пахло пережаренным на старом жире тестом и залежалой капустой.
- Жди здесь, - приказала Катя, останавливаясь у тяжелой двери. - У входа жди. Собакам нельзя.
Мимик в облике пса послушно сел на ледяной бетон. Он не чувствовал мороза. Он замер, превратившись в неподвижное изваяние с желтыми глазами. Вокруг шаркали редкие прохожие в тяжелых ватниках, где-то вдалеке заливались лаем настоящие цепные псы, но Сёма не реагировал. Он ждал свою Маму, методично прокручивая в сознании новые правила: не есть живое, не есть ворон. Он учился быть человеком, и ради её одобрения он был готов жевать сухие макароны вечно.
Холод у магазина «Продукты» был не просто кусючим - он был тяжелым, застарелым, пропитанным едким запахом угольной сажи, дешевого табака и замерзшей мочи у крыльца. Мимик в облике серого пса неподвижно застыл на обледенелых бетонных ступенях. Для него не существовало понятия «замерзнуть» или «устать ждать»; он просто перешел в состояние абсолютного покоя, превратившись в серый нарост на фоне грязного снега. Его желтые глаза были прикованы к дверям, за которыми скрылась Мама.
Тишину прервал захлебывающийся, надрывный лай. К ступеням подбежала мелкая, облезлая дворняга - одна из тех поселковых «шавок», чей дух давно сломлен холодом и голодом, но чей инстинкт всё еще требует обозначать свою территорию. Она дрожала всем своим хилым телом, поджимая хвост к самому животу, и истошно тявкала в сторону Сёмы. В её визге слышался не гнев, а животный, нерассуждающий ужас - она чувствовала, что перед ней не собака, а нечто, лишь притворяющееся ею.
Мимик не пошевелился. Он даже не моргнул. Для него этот визг был не более значимым, чем треск сучьев под тяжестью снега.
Но внезапно всё изменилось.
Существо ощутило на себе тяжесть. Это не был физический контакт, но всё его нутро - каждая жила под кожей, каждое нервное окончание в глубине его аморфной сути - зафиксировало чужое, предельно пристальное внимание. Кто-то смотрел на него. Взгляд был ледяным, как могильная плита, и пах древним лесом, гнилью и чем-то, что было старше самого этого поселка.
Мимик медленно, с тягучей, почтительной грацией хищника повернул голову в сторону черной стены елей, что высилась сразу за рядами покосившихся гаражей. Его зрачки сузились, превратившись в две бритвенно-острые щели. Лес стоял недвижимо, погруженный в сизые, мертвенные сумерки. На мгновение Мимику почудилось, что между стволами скользнуло нечто рыжее, похожее на человека, но в следующую секунду ощущение присутствия растворилось. Неведомый наблюдатель отвел взгляд, оставив после себя лишь саднящий холод в самом центре живого нутра Сёмы.
А шавка продолжала лаять. Она осмелела, подбираясь всё ближе к его лапам, брызгая пенистой слюной и заходясь в хрипе.
Мимик опустил на неё взгляд. Его разум, простой и прямой, как у годовалого ребенка, зафиксировал: это существо маленькое. Оно шумит. Оно мешает ждать Маму. Мама сказала «не есть живое», но если эта шумная мелочь исчезнет сейчас, в этой вязкой тьме, никто и не заметит. Голод, пробужденный кровью вороны, снова шевельнулся в его животе едкой судорогой.
Кожа на его морде начала медленно, беззвучно расходиться. Челюсти, не скованные костями, разошлись неестественно широко, ломая очертания собачьего черепа и превращая голову в жуткую черную воронку. Внутри, в самой глубине глотки, запульсировала тьма, усеянная тысячами влажных, загнутых внутрь игл. Оттуда пахнуло сырым, разлагающимся мясом и первобытной бездной. Мимик уже напряг мышцы для единственного, окончательного броска, который должен был раздавить хребет шавки и навсегда оборвать этот визг…
Дверь магазина с грохотом и лязгом распахнулась.
- Сёма, заждался? - звонкий, резкий голос Кати ударил по тишине двора.
Мимик среагировал мгновенно. С влажным, чмокающим звуком его челюсти захлопнулись, плоть мгновенно срослась, не оставив ни шрама - через долю секунды на ступенях снова сидел обычный пес.
Шавка, заглянувшая в самую пасть преисподней, на мгновение онемела. Её лапы подкосились, она завалилась на бок, и на ледяном бетоне под ней быстро расплылось темное, парящее пятно мочи. Собачонка издала короткий, захлебывающийся скулеж и, не оглядываясь, припустила прочь, скользя на льду и спотыкаясь от ужаса.
Катя, увидев эту сцену, невольно издала короткий, сухой смешок.
- Ну и дурная! - она поправила тяжелую сумку на плече, в которой звякнули банки. - Глянь, Сёма, как она тебя испугалась. Описалась и дёру дала. Видать, ты у меня и правда выглядишь как настоящий волкодав.
Мимик коротко ткнулся влажным носом в её колено. Он не умел улыбаться в этой форме, но его хвост один раз медленно и тяжело качнулся в сторону. Мама была довольна, а значит, мир снова обрел равновесие.
- Ладно, идем домой, - Катя поплотнее затянула шарф и зашагала в сторону пятиэтажек, кутаясь в воротник.
Обратный путь пролегал через те же замерзшие, заваленные мусором дворы. Катя шла быстро, её сапоги с хрустом проламывали наст, а Сёма бежал рядом, бесшумно, почти не оставляя следов на снегу. Вокруг было тихо, поселок казался вымершим, придавленным низким, свинцовым небом.
Когда они подошли к дверям своего подъезда и Катя, чертыхаясь, начала шарить в кармане в поисках ключей, Сёма снова замер.
Взгляд вернулся. На этот раз он был еще более отчетливым - ледяное касание где-то в районе затылка, от которого шерсть на спине встала дыбом. Существо резко обернулось, оскалив зубы. Там, за рядами старых, скелетообразных тополей, у самой кромки леса, воздух будто заколыхался, искажая реальность. На мгновение Мимик увидел две бледные точки - не глаза, а скорее белые провалы, лишенные всякого тепла и жизни. Они смотрели на него, изучая, оценивая, признавая в нем такого же чужака.
Взгляд исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в черных, мертвых кронах деревьев.
- Ну чего ты там застрял? Заходи давай, - Катя толкнула тяжелую железную дверь, которая отозвалась протяжным, заунывным стоном.
Мимик замер на пороге, его ноздри хищно раздулись, жадно ловя тяжелый, хвойный запах чужой, древней силы. Он чувствовал, что это не просто случайный взор - невидимые глаза, скрытых в непроглядном сплетении ветвей, теперь были прикованы к его серой шкурке. Лесные обитатели, эти изломанные тени и звери в масках, почувствовали в нем нечто доселе невиданное. Им было любопытно, им было жадно знать, что за чужак поселился за тонкими стенами человеческого мира. Этот интерес обволакивал Сёму, точно липкая паутина, давая понять, что его маскировка больше не является тайной для чащи. С тихим, почти неслышным ворчанием, он послушно скользнул в темный, зловонный зев подъезда вслед за Катей. Тот, кто наблюдал за ним, просто ушел, но явно дал понять что их встреча неминуема.