Воздух на поляне мгновенно превратился в вязкий, ледяной студень, пропитанный вонью скотобойни. Сёма чувствовал, как под его кожей закипает холодная, расчетливая готовность к убийству. Ему не нужно было поворачивать голову, чтобы видеть врагов: в одно мгновение его тело, от затылка до щиколоток, пошло влажными буграми, и под шкурой с чавкающим звуком распахнулись сотни дополнительных глаз. Желтые, с вертикальными зрачками, они пульсировали, впитывая каждую травинку, каждый вздох и каждое движение лесных тварей. Мимир для него стал сферическим, абсолютным и лишенным слепых пятен.
Волчик сорвался с места первым. Его тело в прыжке неестественно вытянулось, превращаясь в серый размытый блик. Совушка с противным, режущим слух клекотом сложил крылья и камнем понесся вниз, целясь острым, зазубренным клювом прямо в затылок застывшего Антона. Алиса лишь коротко, по-хозяйски цокнула языком и бесшумно, словно дым, растворилась в тенях между вековыми елями.
Сёма среагировал с точностью механизма. Из его лопаток, с треском разрывая шерсть, вырвались два мощных, пепельно-серых щупальца. Плотные, как литая резина, они мгновенно обвили туловище Волчика в воздухе. Раздался сухой, сочный хруст ребер - так ломается старая корзина под весом человека. Сёма с нечеловеческой силой развернулся и впечатал волка в ствол старой сосны, пригвоздив его к коре так глубоко, что из пасти зверя брызнула густая черная жижа.
Пикирующую Совушку он встретил ладонью. Его пальцы удлинились, становясь костяными тисками. Он поймал птицу за массивный, облепленный личинками клюв прямо у лица Антона. Рывок вниз был настолько мощным, что сова врезалась в мерзлую землю, образовав небольшую воронку. Сёма наступил ей на крыло, и звук ломающихся полых костей напомнил хруст сухого валежника.
Бой был окончен, не успев начаться. Звери в своих гротескных шубках были жалкими подделками перед лицом того, кто спал в земле три тысячи лет. Алиса, мелькнув рыжим пятном на окраине поляны, еще раз ехидно цокнула и окончательно исчезла - она не была дурой и понимала, что «чужак» сегодня не настроен на игры.
Монстры под его руками хрипели и дергались в конвульсиях. Сёма смотрел на них своими сотнями глаз, и внутри него ворочался первобытный голод. Он хотел их съесть. Хотел почувствовать хруст их черепов и вкус их страха. Но в голове, словно заноза, сидела мысль: «Люди людей не едят». А под этими масками, за слоями гнили, всё еще прятались дети. Те самые «друзья» Антона.
Мимик нащупал «шум» внутри их голов. Он помнил это ощущение по Бабурину. Там, в виске, пульсировало нечто инородное - источник их искаженной силы.
Сёма отрастил третью руку прямо из центра груди. Тонкая, мертвенно-бледная, она закончилась единственным длинным пальцем, на кончике которого сформировалось острие, острое как алмазный скальпель. Он подошел к Волчику. Точный, почти хирургический надрез - и из-под кожи, извиваясь и шипя, показалась жирная белая личинка с черными, вибрирующими жвалами. Она пыталась зарыться глубже, впиваясь в мозг мальчика, но Сёма выковырнул её и без тени сомнения отправил в пасть.
Вкус был приторным, как гнилой сахар. В мозг Мимика хлынули образы, принадлежащие самому паразиту: бесконечное копошение в вязкой черноте под корнями Хозяина, триумфальное проникновение сквозь кость черепа и ледяное удовольствие от того, как легко чужая воля растворяется под его жвалами.
С Совушкой всё прошло так же. Вторым носителем оказался Бяша. Личинка в его голове была меньше, но злее. Когда оба паразита были поглощены, монструозные оболочки начали опадать. Ромка и Бяша обмякли, превращаясь из чудовищ обратно в изможденных, смертельно бледных подростков.
Дело было сделано. Антон был спасен. Сёма развернулся, чтобы уйти, но в этот момент всё его нутро загудело, как натянутая струна.
Воздух в лесу внезапно стал серым и густым. С неба обрушилась метель - не просто снег, а ревущая стена ледяной пыли, которая мгновенно стерла все ориентиры. Сёма почувствовал, как его биологический компас сошел с ума. Север, юг, тропинка - всё исчезло. Осталось только белое, воющее «ничто».
- БЕГИ! - закричал он Антону, и его голос, многослойный и пугающий, едва прорезал шум бури.
Антон, трясясь от ужаса, подхватил бессознательных Ромку и Бяшу. Он волочил их за собой, исчезая в белой мгле, пока их силуэты окончательно не растворились.
Сёма остался один. Он бежал наугад, прорываясь сквозь сугробы, пока внезапно метель перед ним не расступилась, образуя тихий, мертвый коридор. Снег здесь не падал - он замер в воздухе, словно время остановилось.
В конце этого пути, возвышаясь над верхушками елей, стоял силуэт. Это был не просто зверь - это была сама сгустившаяся тьма древнего леса, принявшая осязаемую форму. Огромные, винтовые рога, покрытые изморозью и трещинами, казалось, подпирали тяжелое свинцовое небо. Шерсть, черная как смола и свалявшаяся комьями, не отражала свет, а жадно поглощала его, источая запах сырой могильной земли и тлена. А из этой черноты на Сёму смотрели два абсолютно белых, лишенных зрачков глаза - два ледяных провала в пустоту. Козел.
Внутри Сёмы что-то лопнуло. Его нутро захлестнула ненависть такой силы, что она казалась физическим ожогом. Он помнил, что это существо напугало Маму, помнил вкус личинок и холод тайги, но это были лишь поверхностные поводы. Настоящая причина его ярости лежала гораздо глубже - она была впечатана в его клетки за три тысячи лет до того, как этот поселок вообще появился на картах. Сёма не понимал, откуда в нем эта жажда растерзать именно этого врага, он не мог найти логических объяснений, но чувствовал: ненависть к Козлу была зашита в его генетический код, как программа безусловного уничтожения. Будто сама его природа была создана как антитеза этому рогатому кошмару. Они не могли дышать одним воздухом. Они были как свет и бездна, как голод и сытость, столкнувшиеся в одной точке.
Ярость затопила его желтым огнем. Он сделал рывок, быстрее человеческого глаза, и нанес сокрушительный удар, намереваясь разорвать Козла надвое.
Пусто. Его когти прошли сквозь воздух, лишь взметнув облако снега.
- Посмотри на себя, чудовище… - голос раздался отовсюду сразу. Он вибрировал в костях Сёмы, заставляя его плоть зудеть.
Мимик зарычал, оборачиваясь. Справа - тень! Удар! Снова пустота, лишь кора старой ели треснула под его мощью.
- Поглощенный злобой, ты вырастил тысячи глаз, но остался слеп, - насмехался голос. - Кем ты себя считаешь? Героев? Защитником?
- Я ЧЕЛОВЕК! - взревел Мимик, повторяя слова Антона, как единственное заклинание, способное удержать его от падения в бездну.
Наступила тишина. Буря на мгновение замерла, и из темноты раздался смех - дребезжащее, козлиное блеяние, полное ядовитой иронии.
- Человек? Ты? - Голос стал вкрадчивым. - Ты себя в зеркало видел, выродок? Человек - это не форма. Это суть. А ты - лишь пустота, ворующая чужие голоса.
Мимик мчался вперед, теряя остатки разума. Он разрубал один силуэт за другим, он чувствовал, как его кожа лопается от перенапряжения, не в силах удержать кипящую massу внутри.
- Я ЧЕЛОВЕК! - снова прорычал он, нанося очередной удар по возникшей перед ним тени.
Звук удара был оглушительно влажным, чавкающим. Его длинные, костяные когти сначала встретили сопротивление плотной ткани пуховика, которая с противным треском лопнула, а затем погрузились в нечто мягкое, горячее и живое. Мимик почувствовал, как его пальцы ломают тонкие ребра - звук был сухим и коротким, как хруст весеннего льда. Его рука вошла по самое запястье в чужую грудную клетку, и в это же мгновение морозный воздух тайги прорезал густой, удушливо-сладкий аромат свежей клубники. Тепло чужой крови, парящей на ледяном ветру, мгновенно омыло его лапу. Сёма замер. Каждая его мышца окаменела. Все его зрачки - сотни желтых точек, усеивавших его тело - одновременно сузились до микроскопических черных уколов, фокусируясь на одной-единственной точке перед ним.
Перед ним стояла Катя. Его когти вошли ей точно в грудь, разрывая знакомый пуховик и пробивая ребра. Девочка смотрела на него, её глаза были полны не боли, а бесконечного, ледяного разочарования. Она выхаркнула густую, темную кровь прямо ему на лицо.
Мимик оцепенел, не в силах выдернуть окровавленную руку. Весь его мир, который он так старательно строил, рассыпался в прах.
Труп Кати медленно поднял голову. Её челюсть отвисла, из раны на груди потянуло могильным холодом, но голос остался её - резким и колючим.
- И это… - прохрипел она, - твой «человек»?
Мимик в ужасе отпрянул, вырывая руку из её тела. Но Катя не упала. Она сделала шаг к нему, её пальцы, синие от мороза, потянулись к его лицу.
- Ты просто чудовище, Сёма, - сказала она, и каждое слово било его сильнее любого удара. - Омерзительное, злое существо. Ты не способен любить. Ты можешь только жрать и ломать то, что тебе дорого.
Слова мертвой, окровавленной Кати всё еще вибрировали в воздухе, отравляя сознание Сёмы. Его составная, пульсирующая плоть - хаотичное сплетение черных вороньих перьев, жесткой волчьей шерсти и фрагментов мертвенно-бледной фарфоровой кожи - заходила ходуном, один из желтых глаз на плече лопнул, истекая черной сукровицей. Но в самой глубине его живого нутра, там, где он бережно хранил образ Мамы, что-то властно отозвалось: «Ложь». Настоящая Мама пахла клубникой и теплым домом, а эта тень несла лишь запах мороза и тлена. Катя никогда бы так не сказала. Мама дала ему имя. Мама любит его.
Сёма тряхнул уродливой, гибридной головой, разбрызгивая по снегу капли липкой черной слюны. Образ мертвой девочки начал таять, превращаясь в вонючий клочок серого тумана, который жадно всосался в корни старой ели. Мимик выпрямился, его многочисленные зрачки сузились, превратившись в десятки раскаленных золотых шил. Он больше не хотел играть в прятки.
- Покажись, козлина! - взревел он. Голос его был страшным - в нем одновременно слышался плач Вовы Матюхина, рык волка и скрежет разрываемого железа.
Ответ пришел мгновенно. Сёма рванул вперед, в самую гущу белого безумия, и тут же со всего размаху врезался в нечто монолитное, твердое, как скала, и холодное, как могильная плита.
Он поднял голову. Хозяин Леса больше не прятался. Он стоял прямо перед ним - исполинский черный силуэт, заслоняющий собой всё небо. Его винтовые рога, покрытые трещинами и вековой изморозью, казались бесконечными, уходящими прямо в гноящееся брюхо туч. Козел стоял на двух копытах, опираясь на суковатый посох, сделанный из переплетенных человеческих позвоночников, увенчанный черепом неизвестного, давно вымершего зверя. Его белые глаза-провалы светились мертвенным, высасывающим жизнь светом.
- Вот я здесь, маленький вор, - голос Хозяина прозвучал не в ушах, а прямо в костях Сёмы, вызывая тошнотворную вибрацию в каждой клетке. - И что теперь?
Сёма не стал отвечать. Он подорвался с места, превращая свои многочисленные конечности в огромные, усеянные костяными шипами серпы, и нанес сокрушительный удар, намереваясь вскрыть брюхо рогатому чудовищу, выпустить из него кишки.
Но в долю секунды до касания пространство перед ним тошнотворно исказилось. Вместо грубой черной шерсти Козла перед его когтями возникла Катя. Она смотрела на него своими зелёными глазами, полными слез, и испуганно закрывала лицо руками, сжимаясь от ужаса.
Мимик заколебался. Его мышцы, уже готовые к рывку, судорожно сократились, гася инерцию. Этой секунды промедления Хозяину хватило.
Тяжелый посох с глухим, костяным звуком опустился на плечо Сёмы, сминая пласты мышц и ломая имитированные кости. Удар был такой силы, что Мимик, весивший в этой форме больше центнера, отлетел на метр, пропахав спиной наст и вырывая с корнем мелкие кустарники.
- Хочешь убить меня? - насмешливо пророкотал Козел, делая тяжелый шаг, от которого треснула земля под снегом. - Как существо, которое даже не знает, что оно такое, способно одолеть меня?
Сёма вскочил. Он не чувствовал физической боли, но его нутро выло от бессилия. Он снова бросился в атаку, на этот раз целясь в ноги исполина. И снова - вспышка, запах клубники, и перед его когтями оказывается хрупкое плечо Мамы.
Каждый раз, когда Мимик хотел разорвать плоть врага, Хозяин выставлял перед собой её образ. Он играл на самой сильной привязанности существа, превращая его защиту в его же главную слабость. Сёма замер в десяти шагах от монстра. Его кожа лопалась в местах сочленений разных тканей, обнажая пульсирующую темную материю, которая не знала, какую форму принять.
Козел смотрел прямо в суть Мимика.
- Что такое? - Козел наклонил массивную голову. - Не можешь убить любимую Катю? Интересно… если бы ты не любил её, ты бы смог меня убить?
Мимик оскалился, его зубы, собранные в несколько рядов, вибрировали от напряжения.
- Ответ - нет, не смог бы, - продолжал Хозяин. - Потому что ты не знаешь, что я такое. А как ты можешь понять меня, если ты сам не понимаешь, кто ты?
В этот момент Сёма осознал: здесь, в этой метели, его сила бесполезна. Ему нужно время. Ему нужно найти способ ударить так, чтобы не задеть Маму.
Мимик резко развернулся и сорвался в чащу, превратившись в серый размытый блик.
- Глупо… - донеслось ему вдогонку, и фигура Козла мгновенно растворилась в белой стене снега.
Сёма бежал, не разбирая дороги. Ветки елей хлестали его по искаженному лицу, где среди меха и перьев еще угадывались черты мальчика, но он не останавливался. Он слышал тяжелые шаги позади, хотя вокруг не было никого. Хозяин был повсюду. Периодически из ниоткуда вылетал массивный посох, нанося удары по его многослойному телу. Мимик не чувствовал боли в человеческом понимании, его плоть просто поглощала удары, становясь плотнее, но каждый толчок сбивал его с ритма, заставляя спотыкаться и хрипеть.
В какой-то момент преследование прекратилось. Сёма остановился посреди глухого, мертвого ельника, пытаясь сориентироваться. Тишина была неестественной, давящей.
Вдруг он увидел Его. Козел стоял на поваленном, гниющем дереве, возвышаясь над Мимиком. В его длинных, костлявых пальцах, похожих на ветки, была зажата флейта, сделанная из пожелтевшей человеческой берцовой кости.
Хозяин поднес её к губам и дунул.
Мир вокруг Сёмы взорвался. Ужасный, мерзкий, противный писклявый звук ударил по его многочисленным ушам, проникая глубоко внутрь мешанины из мозгов и инстинктов. Это не был просто звук - это была вибрация, разрушающая саму структуру его материи. Костяная песня резонировала с его «шумом», заставляя клетки его тела воевать друг с другом.
Ноги Сёмы подогнулись. Он рухнул в снег, прижимая лапы и когти к голове, пытаясь закрыться от этого звука, но флейта пела прямо внутри его разума. Впервые в жизни Мимик почувствовал настоящую, острую, человеческую боль. Его сущность пришла в беспорядок. Облик гибрида начал распадаться; из разломов вырывались фонтаны черной слизи, лишние глаза лопались от давления. Он метался в сугробе, превращаясь в бесформенную, стонущую кучу пульсирующей плоти.
Козел медленно спускался с дерева, его морда растянулась в жуткой улыбке, предвкушая вкус окончательной победы. Он занес посох для последнего удара, чтобы раздавить ядро Чужака.
Вдруг где-то совсем рядом раздался отчетливый хруст снега. Песня костяной флейты оборвалась на высокой, визгливой ноте. Из метели, окутанный сизым дымом ладана, донесся тихий, но уверенный шепот. Каждое слово этой молитвы резало ледяной воздух, как раскаленный нож:
- На острове Буяне, на синем океане, Стоит домовина, в ней - сало и глина, Волосы седые - чертям еда, А рабов Божьих не тронут никогда. Бесы забудут дорогу к дому. Мёртвое - к мёртвому, живое - к живому…
Хозяин Леса взревел от внезапной, колючей боли. Он выронил флейта, хватаясь руками за голову. Его рога задымились, покрываясь черной копотью, а белые глаза на мгновение стали кроваво-багровыми. Козел яростно оскалился, полоснул взглядом по стене снега, из которой выходила фигура, и, издав разочарованный рык, растворился в воздухе, оставив после себя лишь едкий запах горелой шерсти.
Метель начала стремительно стихать. Из белой мглы вышел монах. Его капюшон был накинут на голову, а за спиной привычно висела корзина, полная свежего хвороста.
Старец подошел к месту, где только что корчилось чудовище. Сёмы больше не было. На дне глубокой воронки в снегу лежал небольшой черный шарик - скользкий, матовый, размером с крупное яблоко. Он едва заметно пульсировать, остывая после пережитого кошмара. Это была его изначальная форма, его истинное зерно, лишенное всяких масок и сил.
Монах осторожно опустился на колени. Его белые, слепые глаза смотрели куда-то сквозь пространство. Он протянул натруженную ладонь и бережно поднял черный шарик из холодного снега.
- Вы были услышаны Господом, детки, - тихо произнес он, и в его голосе не было страха, только бесконечная, вековая печаль.
Он спрятал Мимика в складках своей старой рясы и медленно зашагал в сторону своей кельи. Сёма, запертый в своем крошечном теле, чувствовал через ткань ритм сердца старца. Он был медленным, тяжелым и невероятно древним. Сил больше не осталось. Сознание Мимика дрогнуло и окончательно угасло. Сёма потерял сознание, чувствуя лишь одно - впервые за долгое время его пустота больше не хочет никого поглощать.