Катя еще долго стояла, прислонившись спиной к закрытой двери и прислушиваясь к приглушенному звяканью посуды на кухне. Мама была совсем рядом, за тонкой перегородкой, но сейчас она казалась представителем совершенно иного, бесконечно далекого мира. У ног Кати сидел Сёма - маленький, серый, абсолютно обычный с виду котенок. Только его неестественная неподвижность и немигающий взгляд выдавали в нем нечто иное.
Девочка медленно, стараясь не шуметь, прошла к кровати и села на самый край, судорожно сжимая в кулаках углы тяжелого байкового одеяла. Она посмотрела на кота и едва заметно кивнула в сторону старого кресла.
- Давай, - шепнула она одними губами.
Мимик послушался мгновенно. С коротким, влажным хлюпаньем и сухим треском перестраиваемых костей он перетек в кресло. Через пять секунд напротив Кати в полумраке сидел он. Мальчик с фарфоровой кожей и волосами цвета заячьего меха, которые в синих сумерках казались почти светящимися. Его глаза выглядели как два глубоких, неподвижных оврага, высасывающих из пространства остатки света. Больше всего Катю пугала его абсолютная статика. Он не шевелился, не поправлял свитер, даже не менял положения корпуса, сохраняя пугающую, мертвенную неподвижность.
- Сёма, - прошептала она, и её голос предательски дрогнул в пустой комнате. - Прошу… хотя бы начни моргать. Это невыносимо.
Мимик слегка наклонил голову - медленно, с едва слышным сухим звуком, будто терлись друг о друга две гладкие кости. В его живом, но ещё совсем простом сознании это прозвучало как новое желание «мамы». Он зафиксировал, как её веки опускаются и поднимаются. Раз. Другой. И послушно повторил. Его веки опустились и поднялись - сначала слишком ритмично, с интервалом в секунду, как у сломанной куклы, но затем он поймал её темп.
Катя тяжело, со свистом выдохнула, чувствуя, как немного отпускает спазм в горле.
- Катя, ты там не спишь? - донесся из кухни приглушенный голос Лидии Павловны. Слышно было, как звякает алюминиевый ковшик и шипит вода из-под крана. - Иди поешь, я макароны погрела. И сыр там на доске остался.
- Нет, мам! Я не хочу, - крикнула Катя, стараясь придать голосу привычную раздраженность, чтобы скрыть дрожь. - Я… я лягу сегодня пораньше. Голова что-то трещит.
В коридоре воцарилась тишина. Катя замерла, глядя на щель под дверью. Страх, что мать решит зайти «поцеловать на ночь» или просто проверить температуру, внезапно сдавил горло. Если она увидит в кресле этого мальчика...
- Сёма, - Катя обернулась к нему, её глаза лихорадочно блестели. - Стань котом. Быстро. Мама может зайти.
Существо не заставило себя ждать. Оно просто «опало» внутрь себя. Кости с мягким хрустом сложились, лишняя плоть втянулась, и через мгновение на сиденье кресла уже сидел знакомый серый комок шерсти. Мимик легко перепрыгнул на кровать и устроился в ногах у Кати.
- Спи, - бросила она, натягивая колючее одеяло до самого подбородка.
Мимик послушно опустил основные веки. Но это была лишь внешняя декорация сна, созданная для того, чтобы не тревожить Катю. Существо не знало, что такое отдых; для него жизнь была непрерывным, жадным процессом бодрствования. Он замер в чутком ожидании, превратившись в совершенный сенсорный прибор. Его слух обострился, ловя каждый скрип половиц в соседней комнате, тяжелое дыхание матери за стеной и далекий, едва различимый стон промерзшего леса на самой границе поселка. Под густой серой шерстью на боках, спине и загривке кожа бесшумно разошлась крошечными влажными щелями. Из этих разрезов, словно жуткие сорняки, вынырнули десятки дополнительных зрительных органов - маленьких, лишенных век глаз. Они медленно и независимо друг от друга вращались в разные стороны, осматривая комнату сквозь тьму и не оставляя ни единого слепого пятна. Мимик видел всё: движение пылинок в воздухе, дрожь Катиных пальцев под одеялом и пляску теней на потолке.
Ночь навалилась на квартиру душным, вязким грузом. Кате снился лес. Он был черным, как уголь, и пах прелой, гниющей листвой. Она чувствовала, как чьи-то ледяные, костлявые пальцы с силой вцепились в её волосы на затылке. Боль была такой острой и реальной, что она хотела закричать, но рот будто забили мокрой ватой. Её тащили волоком. Лицо обжигало колючим настом, ветки елей хлестали по щекам, оставляя кровавые следы. Неизвестное существо с невероятной, нечеловеческой силой тянуло её к какому-то строению на опушке. Черный, покосившийся гараж. Из его приоткрытых ворот веяло могильным холодом. Катя упиралась, скребла ногтями по мерзлой земле, но сила, тащившая её, была неумолима. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма гаража поглотила её, - это ржавые петли ворот. Её затащили внутрь, и мир схлопнулся в ледяную пустоту.
Она проснулась рывком, захлебываясь собственным хрипом. Сердце колотилось о ребра, как обезумевшая птица в клетке. В комнате было темно, только бледный, синюшный свет фонаря рисовал на обоях уродливые тени деревьев.
Мимик уже сидел на краю её кровати. Дополнительные глаза мгновенно втянулись обратно, кожа срослась, не оставив ни шрама, ни следа - он снова был просто испуганным на вид котенком. Он не понимал картинок, которые рождал мозг Кати, пока её тело было неподвижно, но он чувствовал запах её волнения - резкий, мускусный аромат страха, который заполнил всю комнату. Он видел, как быстро расширяются её зрачки и как мелко дрожат её плечи. В его голове шевельнулась единственная ясная мысль: «Мама. Плохо. Защищать». Но как защитить от того, что скрыто внутри её черепа? Он просто придвинулся ближе, его маленькое тело - теплое и пушистое - коснулось её руки, пытась успокоить её так, как это делали коты из его памяти.
Катя, тяжело дыша, упала обратно на подушку. Её колотило. Она посмотрела на котенка, сидящего рядом, и почувствовала странное облегчение от того, что он сейчас не в том, «другом» облике.
Утро встретило её серой дымкой за окном и звонкой тишиной. Мама уже ушла. На тумбочке Катя увидела листок бумаги, вырванный из школьной тетради.
«У тебя ночью была сильная температура, ты бредила. Я оставила таблетки и чай в термосе. Отдохни сегодня, в школу не ходи. Макароны в холодильнике».
Температуры уже не было, осталась только странная, ватная слабость в ногах. Катя поднялась, кутаясь в теплый халат. Мимик беззвучно скользнул за ней в ванную. Он наблюдал, как она умывается, как холодная вода стекает по её лицу, оставляя капли на ресницах. Для него она была солнцем, вокруг которого вращалась вся его новая жизнь.
Вернувшись в комнату, Катя села в кресло.
- Сёма. Стань им. Снова, - она сама не знала, зачем это говорит. Ей просто не хотелось быть одной в этой пустой, пропитанной ночным страхом квартире.
Мимик послушался без колебаний. Он запрыгнул в кресло. Звук перестраиваемой плоти в утренней тишине казался оглушительным - влажный хлюп, быстрый сухой треск костей, шорох мгновенно растущих волос. Через пять секунд перед ней снова сидел беловолосый мальчик в синем свитере.
Утреннее солнце, холодное и тусклое, едва пробивалось сквозь плотный слой инея на оконном стекле. В комнате пахло пылью, подгоревшей сосиской и тем специфическим, слегка металлическим запахом озона, который всегда сопровождал присутствие Сёмы. Катя сидела за своим письменным столом, заваленным учебниками. Она чувствуя себя странно: температуры не было, но в голове стоял легкий туман, а в груди ворочалось предвкушение чего-то пугающего и великого одновременно.
Рядом с ней, на старом деревянном стуле, сидел Мимик. В облике десятилетнего мальчика он казался неестественно прямым, его руки неподвижно лежали на коленях, а взгляд был прикован к закрытой книге. Он не шевелился, ожидая знака от Мамы, и это безмолвное присутствие давило на Катю сильнее, чем любой шум.
Она достала с нижней полки старую, потрепанную азбуку. Книга была тяжелой, с пожелтевшими углами и характерным запахом старой бумаги и клея. Катя положила её на стол прямо перед существом.
- Сёмочка, слушай внимательно, - Катя посмотрела ему прямо в глаза, в эти два чистых, лишенных двойного дна озера. - Сейчас мы будем учиться говорить. По-настоящему. Если хочешь, чтобы я была довольна, чтобы Мама была рада - ты должен всё схватывать на лету. Понял?
Мимик часто и мелко закивал. В его живом, пластичном сознании, развитом сейчас не больше, чем у годовалого ребенка, слово «довольна» было синонимом безопасности. Он хотел, чтобы она улыбалась.
Катя открыла первую страницу. Красная, жирная буква «А» смотрела на них, окруженная картинками с аистом и арбузом.
- Смотри сюда. Это - «А». А-а-а. Повтори.
Мимик открыл рот.
- А-а-а, - произнес он.
Звук был идеальным. Слишком идеальным. Это был голос Кати - её тембр, её интонация, даже та легкая хрипотца, которая появлялась у неё после долгого молчания. Девочку передернуло. Казалось, будто её собственное отражение в зеркале внезапно заговорило само по себе.
- Нет! - она резко захлопнула книгу, и звук удара в тишине комнаты прозвучал как выстрел. - Не смей повторять моим голосом. Это… это неправильно. Это пугает. Найди свой. Слышишь? У тебя должен быть свой голос!
Мимик замер, глядя на неё пустыми глазами и часто моргая - он просто копировал её недавнюю реакцию, не понимая причины её гнева. Он не чувствовал страха, но видел, что Мама недовольна, и это заставляло его живую ткань внутри горла прийти в движение. Внутри него, где-то в глубине, началось шевеление. Плоть забурлила. Хрящи с тихим, влажным хрустом начали менять форму, связки растягивались и сжимались, подбирая новые вибрации.
Он начал перебирать обрывки звуков, которые хранил в своей памяти. Он взял немного от звонкого голоса Кати, добавил туда тяжелую, властную глубину голоса Лидии Павловны. Но фундаментом стал другой звук - тонкий, ломкий, пропитанный первобытным страхом. Это был голос Вовы Матюхина, чья плоть уже давно растворилась в его нутре, но чьё «эхо» навсегда запечатлелось в его живой ткани.
- А-а-а, - снова произнес он.
Теперь голос был другим. Это был голос мальчика - чистый, но с какой-то странной, неживой глубиной, которая делала его уникальным. В нем слышалось и детское любопытство, и взрослая, холодная серьезность. Голос отдавал девичьим, но это легко списывалось на его возраст.
Обучение пошло пугающе быстро. Катя показывала буквы, издавала звуки, а Мимик впитывал их, как сухая земля - воду. Его мозг, жадный до имитации, выстраивал связи мгновенно. Через час в комнате уже звучали не просто звуки, а робкие, ломаные слова.
- Ма-ма… да-й… я… с-мо-гу… - медленно, по слогам выдавливал он.
Катя была в восторге и одновременно в шоке от такой скорости. Она встала, подошла к дверному проему и обернулась. Её глаза лихорадочно блестели.
- Ты молодец, Сёма. Но теперь - самое главное. Посмотри на меня. Если ты сможешь сам подойти ко мне… я буду очень гордиться тобой.
Мимик ухватился за это слово. «Гордиться». Он поднялся со стула, цепляясь пальцами за край стола. Его бледные, идеально гладкие ступни коснулись холодного линолеума.
Первый шаг - и он тут же рухнул. Колени подогнулись, и он с тяжелым, мясным звуком шлепнулся на пол. Катя разочарованно вздохнула, прислонившись к косяку.
- Я… с-мо-гу… - прохрипел он, поднимая голову. В его взгляде не было обиды, только упрямство существа, стремящегося к цели.
Он встал снова, пошатываясь. Сделал шаг - устоял. Сделал второй - и снова падение, на этот раз плашмя, с силой ударившись подбородком. Он не чувствовал боли, только досаду от того, что это огромное тело такое неповоротливое.
В третий раз он замер. Он смотрел на свои ноги, пытаясь осознать, как работает этот сложный баланс. Рывок. Шаг. Еще один. Он шел неуклюже, немного покачиваясь, его руки висели как плети, но он не падал. Ему потребовалось всего три попытки, чтобы освоить то, на что у людей уходят годы.
Он прошел через комнату и подошел к Кате почти вплотную.
- Ты… го-рди-шься мной, ма-ма? - спросил он, глядя ей прямо в глаза.
Катя смотрела на него, и на её лице появилась нервная, дерганая улыбка.
- Да… - выдавила она. - Да, Сёма.
Мимик почувствовал, что цель достигнута. Он вспомнил, как Катя изображала радость. Он решил, что должен сделать так же.
Он улыбнулся. Но он еще не понимал меры. Уголки его губ поползли к ушам, кожа натянулась так сильно, что стала почти прозрачной, обнажая слишком ровные, ослепительно белые зубы. Лицо мальчика превратилось в жуткую, застывшую маску хищника. Улыбка «до ушей» выглядела по-настоящему страшно.
Катя невольно отшатнулась, её спина ударилась о косяк.
- Сёма! Нет! - вскрикнула она. - Не улыбайся так. Это страшно. Сделай… ну, проще. Как я.
Мимик замер. Мышцы лица с влажным звуком сползли на место. Улыбка стала меньше, человечнее.
- Так… хо-ро-шо? - спросил он, заглядывая ей в глаза.
- Так лучше, - выдохнула Катя, чувствуя, как внутри всё дрожит.
В гулком безмолвии квартиры резко и требовательно заурчал живот Кати. Этот звук, по-детски нелепый и честный, заставил Мимика в облике мальчика мгновенно повернуть голову. Он почувствовал дрожь, исходящую из-под её футболки. Для него это не было «голодом» в человеческом понимании; это был первобытный позыв: Мама голодна. Её нужда отзывалась в его живом теле глухим, инстинктивным беспокойством, заставляя мышцы напрячься в готовности помочь.
- Ладно, герой, - Катя шмыгнула носом, стараясь не смотреть в его пустые, зеркальные глаза. - Идем. Будем тебя дальше «очеловечивать», пока мать на работе.
Она протянула руку и обхватила его ладонь. Пальцы Кати невольно дрогнули: кожа Сёмы была слишком совершенной. На ней не было пор, не было мелких ворсинок, она была прохладной и на ощупь напоминала тугой, влажный винил. За этим прикосновением не чувствовалось тепла живого тока крови, только плотная, чужеродная масса, упакованная в человеческий контур.
Она вывела его в коридор, где пахло пылью от старых половиков. Мимик шел уже увереннее, хотя его походка всё ещё напоминала движение шарнирной куклы - он слишком высоко поднимал колени и ставил стопу сразу на всю плоскость, ещё не приноровившись к тому, как люди перекатываются с пятки на носок.
На кухне было зябко. Катя усадила его на колченогий табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Перед Сёмой появилась щербатая тарелка с макаронами-рожками. Они успели слипнуться в одну серую, клейкую массу, подернутую тусклым блеском остывшего жира. Рядом с глухим металлическим звоном легла алюминиевая вилка.
- Так, Сёма. Теперь важный урок. Еда. Повторяй за мной.
Катя села напротив, подцепила вилкой пару рожков и медленно отправила их в рот. Сёма завороженно следил за её челюстями. Он видел, как напрягаются мышцы на её шее, как движется язык. Он взял вилку. Металл в его длинных пальцах казался игрушечным.
Он попытался. Ткнул вилкой в макаронный ком, но рука, еще не привыкшая к такой тонкой моторике, дернулась. Вилка со скрежетом проехала по дну тарелки, выбив неприятный звук, от которого у Кати свело зубы. Макароны разлетелись по столу.
Для Мимика это было верхом нелепости. Его нутро, вечно голодное и требующее объема, протестовало против такого способа. Зачем тратить время на эти железные палки, если его тело требует поглотить всё и сразу?
Он отложил вилку. С влажным хлюпаньем его пальцы нырнули прямо в центр тарелки. Он зачерпнул целую пригоршню липких, холодных макарон. Крахмалистая жижа потекла по его ладони.
- Сёма! - Катя резко перехватила его запястье. Её голос был строгим, почти как у Лидии Павловны. - Не смей. Люди так не едят. Руками - нельзя. Только вилкой.
Мимик замер. Он не почувствовал обиды, но ясно уловил её недовольство. Это было «Правило». Одно из тех тысяч ограничений, которые делали человека - человеком. Если он хочет, чтобы Мама была довольна, он должен усмирить свой голод и терпеть эту неудобную процедуру.
Он медленно, почти нехотя, разжал пальцы. Макароны с вязким шлепком упали обратно в тарелку. Мимик снова взял вилку. В этот раз он был предельно осторожен. Он буквально ввинчивал зубья в макаронную массу, подцеплял по два-три рожка и отправлял их в рот.
Процесс поедания был для него странным. Он чувствовал вкус соли и муки, но это было лишь «эхо» настоящей пищи. Чтобы почувствовать сытость, ему нужно было мясо - волокнистое, пахнущее жизнью. Макароны же просто исчезали в его желудке, как в бездне, не оставляя ничего, кроме легкого привкуса крахмала на языке. Когда тарелка опустела, Мимик всё еще хотел есть - гораздо сильнее, чем до обеда. Но он видел, что Катя закончила, и поэтому просто сложил руки на коленях, копируя её позу.
- Фух… - Катя отодвинула тарелку. - Мать придет поздно, у них там педсовет. Давай прогуляемся. Только…
Она критически осмотрела его. Белобрысый мальчик в синем свитере. В их поселке, где все знали друг друга в лицо, появление «нового» ребенка вызвало бы шквал вопросов уже через пять минут.
- Если я выйду с тобой таким, тетя Зина у подъезда нас живьем съест расспросами. Сёма, - она подошла ближе, - ты можешь стать… другим? Не человеком. Собакой, например? Обычной такой, лохматой. Собак в поселке много, на них никто не смотрит.
Мимик наклонил голову набок. «Собака». В его памяти мгновенно ожил образ того цепного пса, которого он поглотил в сумерках. Его запах - смесь псины, дешевой каши и старой кожи. Его структура костей. Его рык.
- Мо-гу, - вытолкнул он из себя. Голос его стал чуть грубее.
Трансформация была мучительной на вид. Тело мальчика начало оседать к полу, кожа - которая только что была синим свитером и брюками - начала менять текстуру, превращаясь в жесткую, серо-черную шерсть. Кости хрустели, удлиняясь в морду и укорачиваясь в лапах. Спустя десять секунд на линолеуме вместо ребенка стоял коренастый пес, похожий на помесь лайки и дворняги. Только глаза выдавали его - желтые, слишком внимательные и абсолютно немигающие.
Катя отступила, прижав ладонь к губам.
- Господи… каждый раз как первый… - прошептала она. - Ну, пошли, «шарик». Будешь моим телохранителем.
Она накинула пальто, обмотала шею колючим шарфом и взяла ключи. Сёма-пес преданно ткнулся мокрым носом в её колено.
Они вышли в подъезд, где пахло сырым подвалом и жареной рыбой. Катя толкнула тяжелую входную дверь, и в лицо им ударил ледяной воздух тайги. Поселок казался вымершим под низким, свинцовым небом.