Внутри Сёмы всё превратилось в кипящий, густой свинец. В голове, лишенной человеческих мыслей, пульсировало одно-единственное, багровое желание: вцепиться в горло тому, кто толкнул, и тому, кто упал сверху, раздробить их хрупкие кости и выпить их крики вместе с горячим током жизни. Его маскировка - эта безупречная фарфоровая оболочка - начала плавиться и трещать под напором первобытной ярости, которую он не умел сдерживать.
Правый глаз мальчика вдруг дернулся, веко поползло вверх, обнажая радужку, залитую ядовитым, лихорадочным желтым светом. Зрачок вытянулся в узкую, бритвенно-острую вертикальную щель. Верхняя губа приподнялась в судороге, обнажая зубы, которые на глазах удлинялись, превращаясь в неровные костяные иглы, разрывающие нежную розовую ткань десен. Мимик сделал тяжелый, рваный шаг к барахтающимся на полу Антону и Кате, и его пальцы в карманах брюк уже начали удлиняться, превращаясь в костяные когти, рвущие ткань изнутри.
Антон, захлебываясь собственным испуганным дыханием и путаясь в руках, быстро поднялся. Он выглядел жалко: светлая рубашка была испорчена огромным, липким пятном от компота, похожим на гнилую рану. Он протянул руку Кате, силясь помочь, но та лишь полоснула его ледяным, полным ядовитого презрения взглядом.
- Не трогай меня, - выплюнула она, игнорируя его жест и поднимаясь самостоятельно. Её голос звенел, как бритва, падающая на кафель.
Она резко встряхнула волосами, и в этот момент прямо за её плечом промелькнула бледная, неестественно быстрая тень. Катя краем глаза заметила это движение и мгновенно, на уровне древнего инстинкта, узнала своего Сёму. Она не раздумывала ни секунды. Её рука метнулась вперед и с силой, до белых костяшек, вцепилась Сёме в шиворот, прямо над верхним позвонком. Это было похоже на то, как хозяин оттаскивает за поводок бешеного пса, уже занесшего лапу для смертельного прыжка.
Мимик замер. Ощущение её пальцев, впившихся в его плоть, подействовало на него как удар током. Жар внутри начал остывать, превращаясь в привычное, тягучее и тяжелое послушание. Желтый глаз медленно округлился, возвращая себе человеческий вид, а клыки с влажным хлюпаньем втянулись обратно, оставив на губах лишь крошечные, быстро затягивающиеся капельки крови.
Катя притянула его к себе почти вплотную. Мимик чувствовал запах её духов, смешанный с запахом гнева. Она обжигала его ухо горячим, ядовитым шепотом:
- Не лезь. Не знаю, что ты тут забыл, но не смей лезть. Ты меня понял?
Сёма послушно кивнул, его тело всё ещё мелко вибрировало от остатков нерастраченной ярости. Он сделал два шага назад, растворяясь в тени за её спиной, превращаясь в безмолвный аксессуар «королевы».
Бабурин, стоявший неподалеку, зашелся в противном, булькающем хохоте. Для него это было высшим наслаждением - видеть новенького, впечатавшегося лицом в Катю. Катя же, мгновенно надев маску надменного холода, посмотрела на Антона как на кучу мусора.
- Ты… извращенец недоделанный, - её голос разнесся по коридору, заставляя детей в дверях классов замереть. - Я маме всё расскажу. Ты специально на меня прыгнул, да? Она всё передаст директору, и тебя вышвырнет отсюда к чертовой матери, в интернат для дебилов поедешь. Ты хоть понимаешь, что я с тобой сделаю?
Антон открыл рот, его лицо пошло багровыми пятнами от унижения.
- Я… я не специально, меня толкнули! - его голос сорвался, но Бабурин, ухмыляясь, с силой пихнул его локтем под дых.
Антон охнул и снова повалился на грязный пол. Толстяк навис над ним, точно мясная гора, тыча коротким пальцем в грудь паренька. И тут произошло то, чего Мимик не ожидал: Антон, чей предел был окончательно сорван, резко выпрямился и с глухим, мясным звуком врезал Бабурину прямо в челюсть. Бабурин отшатнулся, его глаза остекленели, а из разбитой губы на пол упала тяжелая красная капля. В этот момент школьный звонок - этот невыносимый, сверлящий электрический визг - вновь распорол тишину.
Дети начали разбегаться. Катя, взяв руку Сёмы, потащила его прочь от толпы. Она вела его по бесконечным коридорам, мимо учительской, где пахло старой бумагой и лекарствами, в самый дальний тупик. Там пахло пылью, сыростью и старыми половыми тряпками.
Она отпустила его руку и обернулась. Лицо её было искажено, но теперь в нём не было театрального гнева - только чистая, концентрированная злоба, направленная на него. Сёма замер, понурив голову. Он чувствовал, что «мама» хочет его ругать, и это чувство было тяжелым, как камни в желудке.
- Ты что тут устроил?! - Катя почти кричала шепотом, её пальцы больно впились в его плечи. - Дома сидеть! Я тебе что велела? Ты понимаешь, что было бы, если бы ты его здесь вскрыл при всех?
Мимик молниеносно отреагировал на её ярость, уменьшаясь в размерах и пряча взгляд. Он не чувствовал раскаяния, он не понимал «социальных последствий», но он чувствовал её страдание, и это причиняло ему почти физический дискомфорт.
Катя вздохнула, закрыв лицо руками. Её пальцы дрожали. Злость медленно перетекала в странное, пьянящее чувство власти. Она посмотрела на Сёму.
- Всё. Вали домой. Стань собакой, вороной - мне плевать. Просто исчезни из школы.
Мимик поднял на неё глаза. В его детском разуме всё ещё не сходились части мозаики.
- Но… ма-ма… - голос его был ломким, чужим. - Они… сделали тебе боль-но. Должны быть… стерты. Я за-щи-щаю.
Катя на мгновение замерла. В этом грязном, холодном коридоре, где её никто по-настоящему не любил, этот монстр признавал её своей высшей ценностью. Ей стало приятно от этой мысли.
- Слушай меня, - она коснулась его холодной щеки. - Людей нельзя убивать по такой мелочи. Это правило. Новое правило: не убивать без моей команды. Понял?
Сёма послушно кивнул, впитывая звук её голоса.
- Хотя… - Катя ехидно, по-змеиному прищурилась, и в её глазах блеснула искра настоящего безумия. - С этим куском сала, Бабуриным… делай что хочешь. А вот Антона - не смей трогать. Понял? Его - никогда.
- По-чему? - Мимик искренне не понимал разницы между этими двумя.
Катя не ответила. Она лишь поправила свои волосы и указала на выход.
- Потому что я так хочу. А теперь - пошел домой.
Сёма послушно кивнул. Он развернулся и побрел к дверям. Сёма запомнил: Бабурин - добыча. Антон - табу. Мир людей становился сложнее, но охота на Бабурина обещала быть интересной.
Сёма скользнул за угол школьного здания, в узкую щель между кирпичной кладкой и почерневшими от сырости сараями, где обычно хранился уголь и старый инвентарь. Здесь, в глубокой тени, сугробы были девственно чистыми и пахли замерзшей пылью. Человеческая форма была для него такой же естественной, как и любая другая; он не чувствовал ни веса тяжелых ботинок, ни давления рюкзака, воспринимая одежду как часть собственного тела. Мальчик замер, и его плоть, послушная и текучая, приготовилась сменить один облик на другой.
Трансформация была быстрой и отвратительной. Раздался влажный, торопливый хлюп, точно кто-то раздавил ногой перезрелый плод. Кости с резким треском начали сворачиваться внутрь, синий свитер и брюки - живая, теплая ткань его собственного тела - забурлили, превращаясь в густую черную слизь. Через мгновение из этой копошащейся массы, похожей на лужу сырой нефти, вынырнул крупный ворон. Птица встряхнулась, расправляя жесткие, отливающие мертвенной синевой перья, и взмыла вверх, оставив на снегу лишь быстро замерзающий отпечаток.
В его примитивном сознании, застрявшем на уровне годовалого ребенка, выжженным клеймом горела одна мысль: «Мама сказала не трогать Антона». Он не понимал человеческих причин, но для него приказ был законом. Антон был помечен. Антон был неприкосновенным.
Мимик сделал круг над школой, широко загребая крыльями холодный воздух. Сверху поселок конца девяностых казался серым, неуютным эскизом на белом листе. В самом центре кучно стояли несколько пятиэтажных хрущевок, школа и единственный магазин с облезлой вывеской. Но этот «городской» островок быстро заканчивался: за рядами покосившихся железных гаражей начинались бесконечные улицы частного сектора. Деревянные дома с заснеженными крышами и темными провалами окон теснились друг к другу, пока окончательно не упирались в молчаливую стену тайги.
Среди редких прохожих он быстро вычленил Антона. Тот шел, втянув голову в плечи, пахнущий липким страхом и тем самым сладковатым «лесным» душком. Парень завернул за угол школы, в укромное место, скрытое от окон и любопытных глаз, и начал звать:
- Алиса! Алиса, ты тут?
Ворон сложил крылья и камнем рухнул на ветку старой березы. Он видел, как из огромного, пышного сугроба с надрывным, почти истеричным смехом выскочила рыжая фигура. Алиса - девочка в меховой шубке и оранжевой маске лисы. От неё разило хвоей, застарелой гнилью и звериным потом. Мимик почувствовал, как внутри его птичьего горла что-то коротко клацнуло. Он знал, что эта девчонка в маске его видит. Она чувствовала его присутствие так же ясно, как он чувствовал её вонь.
Они пошли в сторону дома Антона, постепенно оставляя позади жилые кварталы и углубляясь в лабиринт деревенских заборов. Мимик полетел следом, перескакивая с ветки на ветку, стараясь не попадать в пятна тусклого света от редких фонарей.
Вскоре он заметил движение позади. Трое теней, пригибаясь, следовали за парой по пятам, стараясь оставаться в тени заборов и редких деревьев. В центре, тяжело переваливаясь и хрипло дыша, шел Бабурин. От него исходил запах «испорченного мяса» - злоба в нем была такой густой, что казалась осязаемой. Мимик замер на лету. В голове всплыл голос Мамы: «С этим куском сала… делай что хочешь». Разрешение было почти физическим удовольствием. Это значило, что Бабурина можно стереть. Растворить. Сожрать.
Сёма опустился на толстую, обледенелую ветку древнего дуба, стоявшего у обочины просёлочной дороги, уже совсем недалеко от дома Антона. Дерево было почти мертвым, его сучья напоминами скрюченные пальцы мертвеца. Благодаря своим чувствам, Мимик слышал каждое слово внизу, каждое сбивчивое дыхание Антона и издевательский шепот Бабурина. Компашка окружила Антона прямо здесь, на пустынном отшибе, где дорога петляла между сугробами и заброшенными огородами.
Внезапно Сёма ощутил толчок. Дерево вздрогнуло под чужим весом. У самого основания дуба стояла Алиса. Она смотрела не на драку, а вверх, прямо в черные бусины глаз ворона. С поразительной ловкостью она взобралась по стволу, цепляясь за выступы коры маленькими руками в меховых варежках. Её движения были быстрыми и уверенными, как у привыкшего к лесу ребенка.
Она забралась на ветку и села рядом, едва не коснувшись его крыла. Маска лисы в сумерках скрывала её лицо, а пушистая шубка делала её похожей на диковинного зверька.
- Можно присо-единиться? - пропела она, усаживаясь поудобнее и поправляя воротник.
Мимик промолчал. Птичье горло не могло рождать слова, да и отвечать этой «гнили» он не собирался. Она была лишь помехой на фоне его будущей добычи.
Алиса не затыкалась. Она пододвинулась еще ближе, обдавая его запахом цитруса и хвои. Её голос стал вкрадчивым, колючим:
- Странный ты. Что ты такое? Ты не наш, не лесной… От тебя пахнет пустотой, птичка. Глубокой такой, голодной ямой. Ты точно не отсюда.
Мимик не реагировал. Он смотрел вниз, где Бабурин уже схватил Антона за воротник.
- Почему молчишь? Чего как в рот воды набрал? - Алиса начала раздражаться. Её пальцы в рукавицах начали быстро мелькать перед его глазами. - Эй! Ау! Ты там живой вообще?
Она подалась вперед, загораживая своей лисьей мордой весь обзор. Её маска оказалась в сантиметре от его клюва.
Это была фатальная ошибка.
Внутри Мимика что-то коротко и яростно лязгнуло. Пространство перед глазами должно было принадлежать только ему. Ворон резко, с молниеносной скоростью, недоступной ни одной птице в мире, раскрыл пасть. Но это не был клюв. Голова ворона разделилась на пять частей, обнажая бездонную черную воронку, усеянную тысячами влажных, вибрирующих игл. Из глубины его нутра пахнуло сырой землей, медью и абсолютной бездной, в которой не было ни света, ни тепла. Он попытался сомкнуть этот капкан на голове девочки.
Алиса успела. Она буквально рухнула с ветки вниз, чудом зацепившись за нижний сук. Её смех мгновенно оборвался.
- Ух… какой… агрессивный, - выдавила она из себя, пытаясь вернуть голосу прежнюю наглость.
Но маска не могла скрыть правды. Алиса дышала часто, со свистом. По её вискам, под мехом шубки, стекал крупный холодный пот, а руки, вцепившиеся в дерево, заметно дрожали. Она только что заглянула в нечто, что было гораздо древнее и голоднее её леса. Она испугалась. По-настоящему, до самой глубины своей изломанной сути.
Мимик не стал преследовать её. Он просто закрыл пасть, вновь становясь обычной черной птицей, и вернулся к наблюдению за Бабуриным. Лисица была для него лишь назойливой мухой.
- Ну и скучный ты, - бросила она, торопливо сползая по стволу. - Ладно. Пока. Надеюсь, в следующий раз ты будешь более разговорчее.
Она попыталась ехидно улыбнуться, но тут же сорвалась на бег, стремясь как можно быстрее оказаться подальше от этого дерева и того, что на нем сидело.
Сёма проводил её безразличным взглядом.
Сумерки на проселочной дороге сгустились до состояния грязного киселя. Стычка внизу достигла своего апогея, пропитавшись запахом дешевого табака и застоявшегося страха. Антон, еще утром казавшийся Мимику лишь испуганным «зайцем», теперь стоял прямо, и его голос, обретший стальную жесткость, резал тишину короткими, хлесткими фразами. Он не просто отвечал - он методично, слово за словом, втаптывал Бабурина в дорожную грязь, обнажая всю низость и трусость этого вечного «принеси-подай» перед лицом тех, кому он так старался угодить.
Бабурин взревел - звук был больше похож на хрип раненого кабана. Он бросился вперед, его тяжелые ботинки месили подтаявший снег. Но Антон был быстрее. Единственный удар в челюсть - сухой, костяной звук - и равновесие окончательно покинуло Бабурина. Его ноги разъехались на ледяной колее, и он с тяжелым, чавкающим звуком рухнул плашмя.
Раздался отчетливый звук лопнувшего пузыря. Бабурин упал спиной прямо в кучу свежего собачьего дерьма, которое скрывалось под тонкой коркой наста. Вонь застарелой псины, перемешанная с резким запахом его собственного пота, мгновенно заполнила пространство.
Парни, которые обычно лишь терпели его рядом ради мелких поручений и забавы, замерли. В их мире всё было просто: мальчик на побегушках, оказавшийся столь жалким, больше не стоил даже их ленивого покровительства. Один из них подошел к лежащему и с силой, от души, впечатал носок тяжелого сапога ему в бок.
- Тьфу, позорище… - сплюнул он прямо на куртку Бабурина. - Обтекай, свинья.
Другой тут же присоединился к «пиршеству». Удары сыпались один за другим - в живот, в бедра, в лицо. Бабурин только хрипел, закрывая голову руками и втираясь спиной в нечистоты всё глубже. Закончив, парни повернулись к Антону. В их взглядах теперь читалось то самое кривое, звериное уважение, которое в этом поселке ценилось выше денег.
- Ладно, Тоха. Извини, если чё. Пойдем, проводим, - бросил один из них. Вся троица, оставив Бабурина скулить в сугробе, зашагала в сторону домов.
Сёма, сидевший на ветке дуба в облике ворона, проводил их взглядом. Его зрачки сузились до точек. Мама сказала: Антона не трогать. Но этот… вонючий… Мама разрешила.
Ворон камнем упал вниз. Еще в воздухе его плоть начала бурлить. Влажный, торопливый хлюп, треск распрямляющихся костей, и на грязный снег перед Бабуриным опустился мальчик. Беловолосый, идеально симметричный, в синем свитере, который был частью его собственного тела. Сёма медленно, с грацией хищного зверя, подошел к лежащему и нагнулся над ним, заглядывая прямо в залитые слезами и кровью глаза.
Бабурин поднял голову. Его лицо превратилось в грязную маску.
- Ты… ты еще кто… - прохрипел он, узнавая «братца» Смирновой. - Пошел вон, урод! Слышишь? Я тебя… я тебя закопаю!
Сёма не отвечал. Он просто смотрел. Его взгляд не был человеческим - в нем не было ни жалости, ни злости, только холодное любопытство. Бабурин, скорее от отчаяния, чем от смелости, решил отыграться на слабом. Он поднялся, пошатываясь, и начал тыкать коротким, грязным пальцем Сёме в грудь.
- Понял меня? Ты труп! Ты и твоя сестричка…
Это произошло в мгновение ока. Мимик не замахивался. Его пасть просто раскрылась, преодолевая анатомические пределы, с влажным треском рвущейся кожи по краям. Четыре ряда иглообразных зубов мелькнули в темноте. Короткий, сухой щелчок.
Бабурин замер. Он смотрел на свою руку, где на месте указательного пальца теперь зиял рваный, сочащийся кровью обрубок. Палец исчез. Сёма даже не стал жевать. Едва мясо коснулось его языка, всё его существо содрогнулось от биологического отвращения. Вкус был омерзительным: он пахло тем самым школьным коридором - застарелым жиром, потом, дешевым табаком и какой-то внутренней гнилью. Это было «грязное», несъедобное мясо. Лицо мальчика мгновенно исказилось брезгливостью, и он почти сразу, с резким звуком, выплюнул палец обратно в грязный снег.
- Пло-хо, - хрипло выдавил он. - Горь-ко.
Бабурин наконец закричал. Звук был тонким, визгливым, лишенным всякой мужественности. Он рухнул на колени, баюкая покалеченную кисть. От шока его тело сдалось - темное, парящее на морозе пятно мочи быстро расплылось по его брюкам.
- Тот, кто… навредил Ма-ме… будет стерт, - произнес Сёма. Голос его звучал как окончательный приговор.
Бабурин вскочил и, спотыкаясь, бросился бежать. Он бежал не к людям, а вглубь чащи, обезумев от боли и хтонического ужаса. Мимик не спешил. Он шел следом, шаг в шаг, сохраняя одну и ту же дистанцию. Его походка была размеренной, пугающе уверенной. Он был хищником, который изматывает жертву, наслаждаясь запахом её закипающей крови.
Бабурин продирался сквозь кусты, ветки хлестали его по лицу, вырывая клочья кожи. И вдруг он уперся в него. Черный как смола, перекошенный железный гараж стоял посреди пустого поля, где его не могло быть. Его стены казались не из металла, а из самой сгустившейся тьмы.
Бабурин, не соображая, бросился к дверям, колотя в ржавое железо здоровой рукой. На третий стук створка со стоном приоткрылась. Мимик, вышедший из леса, почувствовал, как его добыча ускользает. Его тело начало наливаться тяжестью, готовясь к рывку.
Но из темноты гаража высунулась рука. Она была неестественно длинной, пепельно-серой, с пальцами, напоминающими сухие лапы паука. Рука мгновенно обхватила Бабурина за шею и с невероятной силой втянула его внутрь. Вопль парня оборвался на полуслове, когда створка захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом.
Спустя мгновение гараж… исчез. Он просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь резкий запах озона и примятый снег. Мимик остался стоять в одиночестве посреди поля. Его добычу украли. Кто-то другой, сильный и быстрый, забрал его законный «мусор».
В лесу стало тихо. Лишь тихий, ехидный смешок, донесшийся откуда-то сверху, из ветвей елей, разорвал эту тишину. Кто-то наблюдал за ним. Кто-то был очень доволен этим вечером.