Обратный путь из сердца тайги казался Сёме бесконечным коридором из ледяного ветра и гнетущих раздумий. Он летел в облике ворона, тяжело загребая крыльями густой, застывший воздух, который всё ещё хранил привкус недавней метели и того запредельного, липкого ужаса, что он пережил на поляне. В его голове, точно зазубренная щепа, кололись слова его собственного двойника: «Ты не щит. Ты - мясорубка.», «Способно ли чудовище на любовь?». Его нутро саднило, и это не был привычный голод - это была та самая тяжесть, природа которой ускользала от его понимания, превращаясь в липкое ощущение непоправимой ошибки. Каждое движение крыльев отзывалось в груди глухим, невидимым толчком этого «камня», заставляя его сомневаться в каждом своем инстинкте.
Он подлетел к знакомой пятиэтажке в тот самый миг, когда Катя, зябко кутаясь в воротник куртки и втянув голову в плечи, заходила в подъезд. Сёма не стал ждать. Он спикировал к приоткрытой форточке третьего этажа. Прямо в падении, чувствуя свист ветра в перьях, его тело начало лихорадочно перестраиваться. Чёрные перья всосались в серую, кипящую массу, полые кости удлинились и налились весом. С влажным, едва слышным хлюпом он перетёк в форму кота и мягко, почти бесшумно спружинил на подоконник, мгновенно скрывая свою истинную суть за пушистой оболочкой.
Когда ключ в замке провернулся и дверь со скрипом открылась, Сёма уже сидел посреди комнаты, методично прилизывая шерстку на лапке. Всё выглядело безупречно - так, будто он ни на секунду не покидал этого тесного, но тёплого пространства.
Катя вошла, тяжело и хрипло дыша. На её длинных ресницах ещё не успел растаять иней, а щеки горели от злого поселкового мороза. Увидев Сёму, она на мгновение замерла, и в её глазах промелькнула искра облегчения. Она слабо улыбнулась - так улыбаются человеку, который стал единственной константой в рушащемся мире.
- Дома… Всё-таки ты дома, - прошептала она, сбрасывая тяжелые сапоги.
Она быстро переоделась в старую домашнюю футболку и растянутые трико, которые пахли стиральным порошком и теплом. Катя рухнула на кровать, розмякнув от дневной усталости, словно из неё внезапно выдернули стержень. Комната наполнилась её привычным ритмом - тук-тук, тук-тук - и тем самым ароматом клубничного шампуня, который Сёма считал запахом самого дома.
- Сёма, ну чего ты там застрял? Иди ко мне. Обниму, - Катя лениво протянула руку, поманив его пальцами.
Мимик не шелохнулся. Он смотрел на её бледную ладонь, и в его памяти, как вспышка молнии, возник окровавленный пуховик из видения в лесу. Он снова почувствовал, как его костяные лезвия вскрывают её спину, как теплая кровь Мамы марает снег. Страх причинить вред, страх сделать «неправильно» парализовал его плоть. Вместо того чтобы прыгнуть к ней, он остался сидеть на ковре, обвив лапы хвостом и глядя в одну точку.
- Не хочешь? Ну как знаешь, - Катя вздохнула и закрыла глаза рукой, погружаясь в сумерки собственных мыслей. - Устала я, Сёмыч. В школе сегодня - сплошной дурдом. Полина опять вся такая святая. Бесит она меня. Все на неё смотрят, а я… я как будто прозрачная. Учителя злые из-за комиссии, мама за уроки опять пилить будет…
Она замолчала на секунду, а потом её голос стал мягче, в нем прорезалась несвойственная ей теплота.
- А мы с Антоном потом гуляли. Знаешь, он такой… странный, но с ним спокойно. Рассказывал, как у них в старой школе физрук в бассейне уснул. Смешно так рассказывал, размахивал руками… - Она шмыгнула носом. - Только он на меня смотрит не так, как другие. Не боится, что ли?
Катя продолжала говорить, выплескивая в тишину комнаты все мелкие школьные обиды, сплетни и крупицы своего счастья. Её голос был ровным, убаюкивающим, как шелест листвы. Для неё это был обычный вечер, способ сбросить напряжение, но для Сёмы каждое её слово было напоминанием о том, какая огромная пропасть лежит между ними. Он слушал её ритм, который становился всё медленнее, и внутри него росло непонятное, саднящее томление.
Катя убрала руку от лица и посмотрела на кота. Его взгляд был направлен прямо на неё - желтый, немигающий, пустой. Но в этот раз она почувствовала в этой пустоте нечто новое.
- Сёмочка… ты какой-то не такой сегодня. Будто… думаешь о чем-то очень тяжелом. Тебе плохо?
Мимик медленно поднялся. Его движения были лишены кошачьей игривости; он ступал осторожно, будто боялся разбить окружающее пространство. Он запрыгнул на кровать и сел в ногах у Кати. Оставаясь в облике кота, он лишь слегка перестроил гортань, заставляя воздух вибрировать в грудной клетке, превращая животное мурлыканье в человеческую речь.
- Мама… - его голос был тихим, скрежещущим, как старая пластинка. - Скажи… способно ли чудовище на любовь?
Катя замерла. Она явно не ожидала таких слов от существа, которое ещё недавно не умело ходить. Её глаза округлились, а рука, тянувшаяся погладить его, замерла в сантиметре от серого меха. Она медленно села на кровати, кутаясь в одеяло, и посмотрела на него так, как смотрят на равного.
- Ого… Ну и вопросы у тебя под вечер, Сёма, - она нахмурилась, подбирая слова. - Знаешь, я думаю… конечно способно. Каждый может любить. Ведь любовь - это не то, что у тебя в зеркале. Это не форма носа или цвет волос. Это… это когда тебе больно, если другому плохо. Когда ты готов на всё, чтобы тот, кто тебе дорог, просто дышал рядом.
Она грустно усмехнулась, глядя в окно на пустую улицу.
- Есть одна старая сказка - «Красавица и Чудовище». В книжках там всё красиво, принц превращается в красавца… Но мне больше нравится начало. Там был страшный, огромный монстр, которого все боялись. И он полюбил девушку не за то, что она была красивая, а за то, что она увидела в нем что-то живое. И он ради неё перестал быть просто зверем. Так что даже самое жуткое создание может любить, если оно… если оно выбрало кого-то своим миром.
Сёма замолчал, переваривая эти звуки. «Выбрало своим миром». Он пытался примерить это на себя. Кто он? Монстр, который выедает чужие жизни, как гнилую сердцевину плода? Или он - это то, что сейчас чувствует тепло её колена сквозь одеяло? В его сознании, застрявшем между лесной тьмой и этим светом, начало оформляться понимание.
Катя, видя его оцепенение, пододвинулась ближе и ласково, почти благоговейно погладила его между ушей. Шерсть Сёмы была удивительно мягкой, и под ней она чувствовала едва заметную вибрацию.
- Сёма, не важно, кто ты или из чего ты сделан, - тихо, почти шепотом сказала она. - Каждое живое существо способно на любовь. А для меня ты… Ты мой Сёма. Единственный, кто меня никогда не предаст.
Мимик поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. В этот момент тяжесть в его груди - тот самый острый «сук», который мешал ему дышать - немного притупилась. Он почувствовал, как его серая материя резонирует с её словами, создавая нечто, чего не было раньше.
- Я люблю тебя, Мама, - произнес он.
Это не было имитацией интонации Антона. Это не было цитатой из телевизора. Звук шел из самой глубины его сути, из той пустоты, которая внезапно перестала быть холодной.
- А я тебя, маленький мой, - ответила Катя, прижимая его к груди и утыкаясь носом в макушку.
Мимик обмяк в её руках. Он всё еще не понимал человеческую философию, не знал правил морали и законов. Но он ясно осознал одно: то, что он чувствует, когда она обнимает его - это единственная вещь, которую он не украл. Это было его собственным, рожденным из тишины хрущевки и клубничного запаха. И это осознание было одновременно самым прекрасным и самым пугающим открытием в его новой жизни.
Катя, погладив Сёму на прощание, погрузилась в выполнение домашних заданий. В желтом, болезненном свете настольной лампы её лицо казалось высеченным из бледного воска. Мимик лежал на ковре, превратившись в серый меховой комок, и слушал. Он слушал не только скрип пера по бумаге, но и каждый вдох Мамы, каждое движение воздуха в коридоре. Вечер катился по привычной колее: вернулась Лидия Павловна, запахло ужином, загремела посуда.
Прошло несколько дней. В хрущевке всё было «нормально», но в школе воздух стал горьким. Антон таял. С каждым днем его ритм становилось всё более рваным и тихим, точно пламя свечи на ветру. Он пах застарелой бессонницей, липким потом и тем самым едким «лесным» душком, который Сёма выучил в Чёрном Гараже. Под глазами мальчика залегли глубокие, иссиня-черные провалы, а его движения стали неестественно дергаными, как у марионетки с перепутанными нитями.
Катя злилась. Её сердцебиение ускорялось каждый раз, когда она видела Антона - это был ритм тревоги, который Сёма ненавидел. Мама не должна была волноваться. А Антон медленно врастал ногами в могилу, отравляя её покой своей слабостью.
Одной ночью, когда поселок провалился в тяжелый, душный сон, а Катя, измотанная переживаниями за Антона, наконец забылась в глубоком, но тревожном забытьи, Сёма понял, что больше не может просто наблюдать. То самое чувство - холодное и колючее, которое он привык называть «суком» в груди - разрасталось каждый раз, когда он видел тень страдания на её лице. Он чувствовал, как её внутренний свет гаснет, и это отзывалось в его собственной сути невыносимым резонансом. Теперь это не была сухая логика хищника; это была осознанная потребность защитить то единственное, что делало его живым. Если Антон был причиной её боли, значит, Сёма должен был найти способ это исправить, даже если для этого придется выйти за пределы привычных приказов. Он бесшумно выдавил форточку и прямо в падении превратился в крупного ворона, черной тенью растворяясь в ночном небе.
Он достиг дома Антона за несколько минут. Усевшись на ветку ели, Мимик замер. Вскоре дверь скрипнула. Антон вышел на крыльцо, плотно застегнув куртку и поглубже натянув шапку. Он был одет как положено для морозной ночи, но его движения выдавали лихорадочный бред, а взгляд оставался пустым и затуманенным. Парень шел вперед, не видя дороги, спотыкаясь и бормоча что-то под нос. Он шел в лес.
Сёма бесшумно скользил за ним в небе. Они углублялись в чащу всё дальше. Тайга здесь была мертвой - деревья стояли так плотно, что казались костями огромного скелета. Спустя час Антон вышел на поляну, залитую мертвенно-белым светом луны.
Там уже ждали. Алиса, Волчик и Совушка стояли полукругом, неподвижные, как изваяния из грязи. Антон остановился, его ноги подкосились, и он рухнул на колени, заходясь в рыданиях.
- Пожалуйста… - заскулил он, вцепляясь пальцами в ледяной наст. - Дайте мне время. Я найду угощение… Только не ешьте Олю. Прошу вас!
Звери не ответили. Вместо этого они начали меняться.
Это не было трансформацией Мимика - чистой и быстрой. Это был мучительный процесс распада и перерождения. Одежда на детях затрещала, швы лопались, выпуская наружу нечто чужеродное.
Оранжевая шубка Алисы забурлила. Кожа на её руках пошла радиальными трещинами, обнажая желтоватые кости и длинные, загнутые когти, с которых закапала зловонная сукровица. Её лицо вытянулось в острую лисью морду, но маска не слетела - она вросла в плоть, став её частью. Зубы удлинились, превратившись в частокол гнилых игл, а из-под воротника пахнуло цитрусовой гнилью и разложившимся белком.
Волчик зарычал, и его тело неестественно выгнулось. Лапы стали тонкими и длинными, как у гигантского паука, а когти на них блестели, как бритвы. Его челюсть с влажным хрустом раздвоилась на две независимые части, между которыми запульсировал багровый язык, роняющий в снег густую серую пену.
Совушка взмыл вверх, зависнув над Антоном. Его перья были жесткими, склеенными запекшейся кровью. При каждом взмахе из его «крыльев» высыпались десятки жирных белых личинок, которые извивались на снегу, пытаясь зарыться в землю. Клюв его был неестественно велик и постоянно приоткрывался, обнажая внутри копошащуюся массу насекомых.
- Ты жалок, кусок сырого мяса, - проскрипел Совушка, и в его голосе слышалось шуршание хитина. А затем он перевел взгляд пустых глаз на саму суть Антона, обращаясь к тому, кто прятался внутри: - А ты, Заяц, - ты трусливая подстилка. Предатель и позор нашей стаи!
- Сссыкливое ничтожество! - взвизгнула Алиса, обдавая Антона вонью падали. - Эй, ушастый выродок, я к тебе обращаюсь! Не можешь притащить нам тело этого жалкого пацана? Не способен притащить нам его сестру? Ты бесполезен, как куча дерьма!
Внезапно пространство за их спинами дрогнуло. Из пустоты, из самого воздуха материализовался Чёрный Гараж. Его ржавые, изъеденные коррозией створки разошлись со звуком, от которого у птиц в лесу лопнули сердца. Из темноты, пригибая массивную голову, вышел Хозяин. Первыми показались его рога - черные, винтовые, они казались бесконечными, уходящими прямо в низкое небо. Он опирался на суковатую трость, и каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом, от которого трескался лед на ручьях. Хозяин Леса - огромный Козел с абсолютно белыми, пустыми глазами - подошел к Антону.
Он швырнул перед пареньком кусок мяса. Оно было свежим, еще дымящимся, покрытым густой, яркой кровью, которая мгновенно проплавила снег до самой земли.
- Заяц, - голос Козла зазвучал прямо в мозгу Сёмы, как скрежет камня по металлу. - Выбирай. Или ты со стаей, или против неё. Ешь. Прими свою суть.
Антон смотрел на мясо. Его трясло. Он поднял голову, и в его глазах, полных слез, вдруг вспыхнуло нечто такое, чего Мимик раньше не видел.
- Я не буду это есть… - выкрикнул он, и его голос громом прокатился по поляне. - Я ЧЕЛОВЕК!
Внутри Сёмы будто что-то оборвалось. Человек… В памяти всплыло лицо Кати. Её тихий голос: «Люди других людей не едят». Мимик почувствовал, как в его груди заворочался тот самый «камень» вины. Он съел Вову. Он съел маньяка. Он съел Бабурина. Он хотел стать человеком, но в самом главном он был их полной противоположностью. Он был Пожирателем. Самым страшным нарушителем закона Мамы.
На поляне воцарилась гробовая тишина. Козел медленно, с каким-то холодным разочарованием, развернулся.
- Ты сделал свой выбор, - бросил он и зашел в гараж. Тот исчез в ту же секунду, оставив Антона один на один с голодными монстрами.
Звери пригнулись. Волчик первым раскрыл свою раздвоенную пасть, готовясь перекусить парню горло.
Мимик не раздумывал. Он больше не мог быть просто наблюдателем.
Он рухнул вниз, прямо в полете меняя структуру своей материи. Это не было его «истинным» обликом - у Сёмы его никогда и не было, - он просто выплеснул наружу всё самое совершенное и смертоносное, что успел собрать от тех, кого видел или поглотил. Его тело раздувалось и перетекало: бледное лицо мальчика в окружении мощных серых волчьих мышц, руки, мгновенно разросшиеся в массивные медвежьи лапы с рыжими подпалинами, и жесткие вороньи перья, пробивающиеся сквозь кожу синего свитера. На спине лопнула ткань, обнажая десятки дополнительных желтых глаз, залитых светом ярости.
Мимик успел. Он влетел в пространство между Антоном и Волком за долю секунды до удара. Костяная пасть зверя захлопнулась в сантиметре от его лица. Сёма подхватил ошеломленного Антона подмышку и мощным прыжком отлетел на безопасное расстояние.
Он поставил парня в снег. Антон лишь хватал ртом воздух, глядя на своего спасителя с парализующим ужасом.
Монстры замерли. Алиса выпрямилась, её лисьи зубы были оскалены в ядовитой усмешке.
- Чужак… Ты здесь лишний. Это наш ужин.
Мимик заговорил. Его голос был странным, многослойным - в нем одновременно слышались и тонкий голос Кати, и грубое рычание медведя.
- Этот человек… важен для Мамы. Я не дам его убить.
Алиса фыркнула, и из её ноздрей вылетело облако гнилого пара.
- Нас много, мой дорогой незваный гость, а ты совсем один. Какая ирония - ужин сам пожаловал к нашему столу. Друзья мои, не будем проявлять нетерпение... Насладитесь им сполна, сегодня мясо будет особенно изысканным!
Волк и Сова начали обходить Сёму с флангов. Мимик напрягся. Его нутро требовало крови, его челюсти хотели сомкнуться на их тонких, гнилых шеях. Он чувствовал, как внутри закипает черная смола. Но в голове бились слова Антона: «Я человек».
Если он их съест - он снова проиграет. Он снова будет просто монстром. Люди не едят людей. Мимик оскалился, обнажая ряды игл. Он не собирался их есть. Он собирался их сломать. Потому что Мама должна быть довольна, а её Антон - жив.