Дни в квартире Смирновых тянулись обманчиво лениво, напоминая серый, подтаявший лед на дороге. Катя улыбалась, она приносила с рынка сладкую пастилу, Катя засыпала, крепко прижимая Сёму-кота к груди. Но существо, чья суть была соткана из слуха и пустоты, чувствовало: за этим покоем прячется нечто острое.
Сёме было неуютно. Его годовалый разум не знал слова «тревога», но он чувствовал её кожей. Ритм жизни стал ломаным. И виноват в этом был Антон.
От него веяло кислым молоком, залежалой хвоей и тем едким, трупным душком, который Мимик запомнил в Чёрном Гараже. Мальчик стал рассеянным, его движения приобрели дерганую, почти механическую плавность. Он часто замирал, глядя в пустые углы, где для Кати не было ничего, а для Сёмы - лишь сгустки холодного воздуха. Катя пыталась «лечить» его своей заботой, заглядывала в глаза, но Антон лишь выдавливал из себя: «Всё нормально, Кать, просто не выспался».
В один из таких дней Катя, застегивая куртку, посмотрела на Сёму. Кот сидел у двери, обвив лапы хвостом.
- Сёмочка, сегодня побудь дома, - мягко сказала она, погладив его между ушей. - Нам с Антоном... просто нужно побыть наедине. Сиди дома, мой хороший.
Сёма не шелохнулся. Он смотрел, как за его Солнцем захлопывается железная дверь, но внутри него уже закипало нетерпение. Четыре стены давили на него своей неподвижностью, вызывая тошнотворное чувство, которое люди называли скукой. Для его вечно бодрствующего разума приказ «сиди дома» прозвучал как сигнал к началу игры. Раз Мамы нет рядом, значит, нет и правил. «Сиди дома» в его логике превратилось в «делай что хочешь», и в нем проснулось жгучее, почти болезненное любопытство. Ему было тупо скучно в этой бетонной коробке, а мир за окном обещал гораздо больше информации.
Он ударил плечом в форточку. С влажным хлюпующим звуком его кошачья плоть начала опадать и раздуваться одновременно. Кости с хрустом вытянулись в полые трубки, а из плеч вырвались жесткие, отливающие мертвенной синевой перья. Спустя минуту на подоконнике сидел крупный ворон. Птица выскользнула наружу, в объятия ледяного ветра.
Он летел невысоко, маскируясь в тенях тополей. Сначала он видел Катю, но когда школа закончилась и она ушла домой, Сёма не вернулся. Его целью стал Антон.
Ворон скользил за пареньком, едва не задевая крыльями обледенелые лапы елей. Антон шел к себе, но на полпути его тело внезапно свело судорогой. Мальчик охнул и рухнул прямо в глубокий, грязный сугроб у обочины. Сёма опустился на нижнюю ветку старой березы. Он видел, как под веками Антона бешено бегают зрачки. Ему снился кошмар. Сёма не знал, какие именно образы сейчас терзают разум парня, но он кожей чувствовал, как страх вытекает из человека наружу, отравляя холодный воздух вокруг.
Внезапно Антон дернулся. Его ритм окончательно перестал быть человеческим. Тук… гр-р… тук… Это был грязный, рваный звук. Антон поднялся, его движения стали неестественно точными. Он выудил из рюкзака маску Зайца. Когда он надел её, ритм его сердца резко изменился, превращаясь в тяжёлый звериный стук, и Сёма почувствовал, как сам Антон неузнаваемо поменялся, становясь чужим и опасным.
Антон пошел в чащу. Сёма летел следом, соблюдая дистанцию. Путь был долгим, и голод снова начал покусывать нутро Мимика. Это не ослабляло его - Сёма мог поддерживать выбранную форму почти вечно, не тратя на это ни капли своей изначальной мощи. Голод был для него лишь раздражающим дискомфортом, зудом, который требовал утоления. По факту, еда не была ему жизненно необходима, но Мимик жаждал процесса: вкус чужой плоти был его единственным истинным удовольствием и лучшим способом довести маскировку до абсолютного совершенства.
Он заметил на ветке сосны задремавшую синицу - крошечную, пульсирующую каплю тепла. Сёма не стал менять облик. Прямо во время полета его воронья голова разошлась на четыре лепестка. Синица не успела даже пискнуть. Пасть захлопнулась на ней с сочным хрустом. Косточки лопнули, как сухие спички, а крошечное, бешено бьющееся сердце на мгновение обожгло язык Сёмы горячим током. Он проглотил комок плоти и перьев целиком, чувствуя, как внутри разливается вязкое тепло. К дискомфорту примешалось мимолетное удовлетворение.
Антон вышел на поляну. Луна здесь была огромной и пугающе близкой - белый, холодный глаз в небе, который, казалось, можно прыгнуть и укусить. Сёма затаился в густых тенях, превратившись в неподвижный кусок угля.
Вскоре на поляну вышли другие. Алиса, Волк, Совушка и Медведь. От них разило так сильно, что воздух, казалось, помутнел. Гниль, старый мех и застарелая кровь. Звери не заметили ворона - их внимание было приковано к Антону.
У них начался спор. Голоса были скрипучими, злыми.
- Где угощение?! - взвизгнула Алиса, кружась вокруг Антона рыжим вихрем. - Хозяин слабеет! Он задыхается в своей норе! Ему нужна сладкая кровь, а ты приносишь только свою никчемную тушу!
Антон в маске зайца стоял неподвижно. Его плечи больше не сутулились.
- Надоело, - его голос под маской звучал глухо, как из могилы. - Надоело слушать этого Козла. Вы - просто куски дерьма. Вы боитесь его, потому что вы - ничтожный мусор. А я… я сам себе хозяин.
Поляна взорвалась рыком. Звери были в ярости. Медведь сделал тяжелый шаг вперед, его массивная лапа в меховой рукавице - та самая, где Сёма когда-то откусил палец - сжалась в кулак. Кажется, сейчас начнется драка. Но Антон просто развернулся и пошел прочь, игнорируя их оскалы.
- Ну и катись! - крикнула Алиса ему в спину. - Эгоистичный ублюдок! Посмотрим, как долго ты проживешь, когда Хозяин придет за тобой лично!
Звери начали растворяться в чаще. Алиса и остальные ушли вглубь леса, но Медведь… Медведь не ушел.
Сёма видел, как массивная фигура в маске замерла у края поляны. Медведь тяжело и влажно засопел. Он поплелся следом за Антоном, пригибаясь к самому снегу. В его ритме Мимик учуял липкую, голодную злобу. Этот «кусок мусора» хотел мстить. Ему было плевать на Хозяина, он хотел сожрать того, кто посмел уйти.
Антон шел обратно, к поселку. Он не чувствовал слежки. Но Сёма видел всё.
Ворон расправил крылья. В его маленьком мозгу пульсировала одна ясная истина: Медведь идет за Антоном. Антон ведет к Маме. Если Медведь тронет Антона, Мама будет расстроена. А если Медведь тронет Маму…
Антон бежал, не видя дороги, его легкие хрипели, выплевывая клочья морозного пара, а за его спиной переваливалась туша, которая уже не имела права называться человеком. Медведь не просто преследовал его - он источал липкий, тошнотворный запах бойни, перемешанный с ароматом старой, прелой хвои.
В какой-то момент Антон, чьё тело теперь двигалось с неестественной, рваной грацией под управлением маски, не заметил торчащий из-под снега узловатый корень. Его ритм - тот самый тяжёлый, монструозный стук, который Мимик учуял на поляне - на мгновение сбился, входя в резонанс с тишиной леса. Заяц споткнулся и плашмя рухнул в глубокий, колючий сугроб. Очки слетели с его лица, мгновенно исчезнув в белой пыли, но существо внутри Антона даже не шевельнулось, чтобы их поправить - маска видела мир иначе.
Для Медведя это было сигналом к началу пиршества.
Фигура в картонной маске вздрогнула в конвульсии. Одежда на Бабурине затрещала, швы куртки начали лопаться, выпуская наружу не плоть, а бурлящую, изъеденную черным гноем массу. Из разрывов ткани на девственно чистый снег посыпались жирные, белесые личинки, они извивались и слепо тыкались в наст, источая едкий запах аммиака. Левая лапа Медведя раздулась, став тяжелее остального тела; она покрылась жесткой, свалявшейся шерстью, из которой сочилась сукровица. Когти - длинные, желтые, загнутые внутрь - сверкнули в лунном свете, точно бритвы. Из-под маски донеслось влажное, клокочущее рычание.
Монстр занес свою исполинскую конечность для единственного удара, который должен был превратить Антона в кровавое месиво.
Мимик не раздумывал. В его растущем сознании уже не просто всплывал сухой приказ «не трогать». Сёма начал понимать ту странную, горячую нить, что связывала Маму и этого белоголового парня. Люди называли это «любовью». Для Мимика это означало, что Заяц стал частью Кати, её вторым, внешним сердцем. Если Медведь раздавит Зайца, Мама сломается. Она снова будет плакать, она погрузится в ту серую тишину, которую Мимик ненавидел больше всего. Спасенная им Катя не должна грустить. А значит, Медведь был не просто помехой - он был сорняком, который следовало вырвать с хирургической жестокостью.
Ворон сложил крылья, превращаясь в тяжелый снаряд из перьев и пустоты. В паре сантиметров от спины Антона, прямо в воздухе, птичья плоть Сёмы начала раскрываться. Он не стал принимать форму мальчика - он превратился в живой, пульсирующий капкан. Его голова разошлась на четыре лепестка, обнажая бездонную черную воронку, усеянную тысячами вибрирующих костяных игл.
С сочным, влажным хрустом челюсти Мимика сомкнулись на локте раздутой лапы Бабурина. Сёма не просто укусил - его зубы, созданные для перемалывания гранита, срезали мясо вместе с локтевым суставом. Черная, густая жидкость брызнула на снег, прожигая его до самой земли. Медведь взревел - звук был таким мощным, что с ближайших сосен посыпался иней. Монстр повалился на бок, зажимая сочащийся слизью обрубок.
Антон, ошалело моргая, попытался приподняться и обернуться на шум битвы. Сёме не нужны были свидетели его истинной сути. Из его бока мгновенно выстрелило длинное серое щупальце - плотное, как литая резина, и тяжелое, как свинец. Единственный точный удар по затылку, и Антон, даже не пискнув, мешком осел обратно в снег.
Теперь они остались вдвоем.
Медведь стремительно «опадал». Жуткая мощь вытекала из него вместе с черной жижей. Он снова стал выглядеть как испуганный подросток в нелепой маске, но из-под его рукава всё еще хлестала темная, зловонная субстанция. Сквозь прорези для глаз Мимик видел отражение абсолютного, могильного страха. Бабурин понял, что за ним пришел не хищник леса, а сама Смерть, лишенная лица и жалости.
Мимик навис над ним, превращаясь в невозможный, пульсирующий гибрид всего, что он успел впитать в этом мире. Его тело раздувалось и перетекало: из-под рваной ткани синего свитера прорывались пласты серого волчьего меха, перемешанные с жесткими вороньими перьями. Одна его рука оставалась бледной и фарфоровой, в то время как другая разрослась в массивную медвежью лапу с рыжими лисьими подпалинами. Голова мальчика с ослепительно белыми волосами задергалась, поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, как у совы, а из разрывов на груди на жертву уставились десятки хищных желтых глаз. Это был концентрированный ужас тайги, обретший единую, жаждущую крови форму. - На этот раз… - прохрипел он из десятка глоток одновременно, - ты не сбежишь.
Сёма раскрыл пасть. Его глотка растянулась, превращаясь в мешок из живой тьмы. Одним мощным, тошнотворным движением он захватил голову и плечи Бабурина. Кости парня лопались под давлением его внутренних стенок, как пустые скорлупки. Сёма глотал его методично, заталкивая ноги и извивающееся туловище внутрь своего бурлящего нутра.
Вкус был невыносим. Это не было пресное мясо птиц. Это была гремучая смесь из застарелого пота, мочи, гнили и какого-то химического, горького яда. Сёму едва не вывернуло - Бабурин был «грязным» биоматериалом, мусором, который было больно даже переваривать. Но он продолжал поглощать, впитывая каждую каплю этой дефектной жизни.
Как только плоть Бабурина начала растворяться в его едких соках, в сознание Сёмы хлынули «шумы» - обрывки чужой памяти. Сначала они были простыми: запах старых блинов, обида на одноклассников, вечный, саднящий голод в животе. Но затем картинки изменились, становясь черными и изломанными.
В голову полезло нечто, не принадлежавшее Семёну Бабурину. Мимик увидел огромных, гротескных существ, пирующих на грудах человеческих тел. Он увидел, как Хозяин Леса протягивает детям яркие, шуршащие обертки, внутри которых скрываются не сладости, а пульсирующие личинки-паразиты. Эти существа, замаскированные под конфеты, жадно вгрызались в живую плоть, подчиняя себе волю и превращая детей в послушные оболочки. Обычный человек, увидев такое, сошел бы с ума или захлебнулся рвотой, но Мимик лишь безучастно впитывал эти образы, насыщая ими свою пустоту.
Он нащупал источник. В самом центре мозга Бабурина сидело нечто. Крошечная, пульсирующая личинка, которая и была причиной его трансформации. Этот паразит был сладким на вкус, в отличие от горького мяса носителя. Сёма переварил его с особым удовольствием, выпивая мерзкую жизнь этой твари до последней капли.
Закончив трапезу и не оставив на снегу ни единого волоска, Сёма принял облик мальчика. Он подошел к бессознательному Антону, брезгливо взял его за шиворот и потащил по снегу. Он волок его долго, пока не вышел к той самой обочине дороги, где парень упал в первый раз.
Заметив, что веки Антона дрогнули, Мимик мгновенно разжал пальцы. С влажным хлюпом его тело свернулось, и в ночное небо взмыл черный ворон, скрывшись в ветвях ближайшей ели.
Антон открыл глаза, судорожно глотая холодный воздух. Маска Зайца была на месте, голова гудела, а во рту стоял вкус железа. Он поднялся, пошатываясь, и, ничего не понимая, побрел в сторону своего дома.
Когда силуэт Антона скрылся за поворотом, Сёма почувствовал на себе Взгляд.
Это не было ехидство Алисы. Это было нечто монументальное, древнее и невыносимо тяжелое. Мимик медленно повернул голову.
Там, в самой глубине чащи, среди столетних елей, стоял черный железный гараж. Его створки были распахнуты настежь, выдыхая могильный холод. Из абсолютной темноты на Мимика смотрели глаза - белые, как слепящий снег, лишенные зрачков. Они принадлежали огромному рогатому существу. Хозяин Леса.
- Ты по-жа-ле-ешь… - голос Козла не прозвучал, он завибрировал в самих костях Мимика, вызывая противный зуд и желание сорвать с себя кожу.
В следующую секунду и гараж, и существо просто исчезли, будто их никогда не существовало. Остался только пустой лес и запах жженого железа.
Мимик не придал значения угрозе. Козел был далеко, а Мама - за тонкими стенами хрущевки. Он расправил крылья и полетел к дому.
Но в полёте его кольнуло странное чувство. Его детский разум споткнулся о какую-то невидимую преграду.
«Я сделал что-то неправильное», - подумал он.
Он спас Антона. Он стер врага. Он выполнил все правила Мамы. Но это липкое ощущение ошибки, похожей на занозу в мозгу, не проходило. Это чувство беспокоило его больше, чем любая угроза лесного бога. Он еще не знал, что люди называют это совестью, но он уже чувствовал её холодную хватку.