Сумерки вползли в квартиру незаметно, густыми синими тенями забиваясь в углы и под кровать. Катя спала глубоко, её дыхание было тяжелым после пережитого ужаса, а пальцы даже во сне крепко сжимали край одеяла. Её пробуждение было резким: тишину прихожей разорвал знакомый до боли перебор ключей - тонкий металлический звон, за которым последовал скрежет ключа в разболтанной замочной скважине. Мама вернулась.
Катя рывком села на постели, стряхивая с себя липкие остатки кошмара. Она зажмурилась и сладко, до хруста в суставах, потянулась, выгибая спину. Сёма, дремавший на краю покрывала, тут же вскочил. Он в точности повторил её движение: вытянул передние лапки, высоко задрал хвост и широко зевнул, подрагивая всем телом.
Катя соскочила с кровати и, шлёпая босыми ногами по прохладному линолеуму, выбежала в коридор. Лидия Павловна как раз закрыла дверь и начала стаскивать тяжелое пальто, от которого веяло резким уличным холодом и запахом сырости. Не успела она повесить его на крючок, как Катя порывисто прижалась к ней, обхватив руками за талию и уткнувшись лицом в колючую шерсть воротника.
Этот внезапный, отчаянный порыв любви ввел мать в настоящий ступор. Она замерла с расстегнутым шарфом в руках, глядя на макушку дочери.
- Катя? Ты чего это? - Лидия Павловна осторожно освободила ладонь и приложила её ко лбу дочери. Рука была холодной с мороза. - Горячая какая-то… Неужели температура?
Мать подержала ладонь, хмурясь, но лоб был сухим. Она вздохнула, снимая сапоги и аккуратно ставя их на газету, чтобы стекала талая вода.
- Что случилось-то?
- Нет, мам… - Катя отстранилась, её голос всё ещё немного вибрировал. - Тут свет выключался. И телевизор… там новости были страшные про девочку, а потом экран стал белым. И там… там был козел. Огромный, с рогами. Он прямо на меня смотрел!
Лидия Павловна прошла на кухню, на ходу развязывая фартук. Она слушала дочь с тем мягким, но твердым снисхождением, которое обычно приберегала для самых впечатлительных первоклашек.
- Ой, Катя, ну какие козлы в телевизоре? Я же утром на дверях подъезда объявление видела: предупреждали, что будут ремонтные работы на подстанции, возможны отключения. А телевизор твой просто «глюкнул» от перепада напряжения. Мало ли какие помехи на экране выскочат, когда свет мигает? Напридумывала себе страшилок в темноте…
Катя замолчала. Версия мамы была такой простой. Ей очень хотелось верить, что белые глаза существа были лишь игрой света и плохого сигнала. Она невольно кивнула, соглашаясь, хотя в глубине души всё ещё чувствовала холод.
Но Сёма, сидевший в тени за кухонной дверью, помнил всё иначе. Он помнил, как плавно и беззвучно таял в воздухе рогатый силуэт. Это не было «помехой». Это было присутствием, которое он зафиксировал всеми своими чувствами.
Мать начала выкладывать продукты из тяжелых, шуршащих полиэтиленовых пакетов. На столе появились пачка макарон-рожков, батон хлеба в целлофане, бутылка молока и розовые сосиски.
- Помогай давай. Вот, купила рыбину твоему Сёме, - она вытащила из сумки сверток в пожелтевшей газете. - Свежий завоз, сказали.
Она развернула бумагу. На столе лежала речная рыба - серебристая, с мутными глазами и отчетливым запахом тины. Лидия Павловна брезгливо подцепила её за хвост и положила на щербатую тарелку, которую тут же поставила на пол в углу.
- Ешь, подарок тебе.
Пока Катя и мама болтали о ценах и завтрашних уроках, Мимик приблизился к тарелке. Он никогда не ел рыбу в такой форме, но его живое нутро требовало пищи.
То, что произошло дальше, заняло не больше десяти секунд. Сёма не стал аккуратно обгрызать плавники. Его челюсть бесшумно раздалась в стороны чуть шире, чем положено обычному коту. Он вцепился в рыбину поперек хребта. По кухне разнеслось влажное чавканье и быстрый, дробный хруст - так лопаются сухие ветки в костре.
Мимик поглощал её целиком. Острая чешуя царапала нёбо, но тут же растворялась в его горячем нутре. Хребет хрустнул и исчез, плавники втянулись в глотку. Через мгновение на тарелке не осталось ни единой косточки, ни капли слизи, ни клочка чешуи. Сёма быстро облизнулся, убирая последние следы, и поднял невинный взгляд на людей.
Катя и её мама на секунду замолчали, глядя на абсолютно пустую тарелку.
- Уже? - Лидия Павловна недоуменно моргнула. - Постой-ка… Я же только что её положила. Катя, я точно помню, что рыба была… ну, с ладонь размером. Как он мог её так быстро проглотить? Он её что, целиком заглотил, не жуя?
В её голосе на мгновение промелькнула искра настоящего, холодного сомнения. Она посмотрела на Сёму, который сидел неподвижно, выглядя как самый обычный, сытый котенок. Обычные коты долго возятся с костями, рычат, оставляют чешую на полу…
- Ну, он просто очень голодный был! - быстро вставила Катя, чувствуя, как у неё самой поползли мурашки по спине. - Ты же видела, какой он был тощий.
Мать еще пару секунд смотрела на кота, а потом тряхнула головой, отгоняя странное чувство. В конце концов, в её мире всё должно было иметь логическое объяснение.
- Прорва какая-то маленькая… - проворчала она. - Ладно, мой руки. Макароны сейчас сварю.
Мимик же сидел и не понимал, что вызвано таким вниманием. Рыба была маленькой - всего-то размером с пару сосисок, которыми его кормили раньше. Он не чувствовал сытости, его тело всё ещё требовало гораздо большего.
Ужин в воскресный вечер тянулся долго и лениво. На кухне было тепло, в воздухе висел пар от свежесваренных макарон и запах поджаренных сосисок. Катя и Лидия Павловна ели молча, погруженные каждая в свои мысли. Сёма сидел под столом, скрытый длинной скатертью, и его желтые глаза внимательно следили за движениями Катиных рук.
Девочка то и дело незаметно опускала ладонь вниз, скармливая котенку кусочки, которые ей самой не лезли в горло: обрезки жира, подсохший край хлеба, кусок недоеденной сосиски. Мимик не был привередлив. Его живое, вечно требующее энергии нутро принимало всё с одинаковой жадностью. Он осторожно, почти нежно забирал еду из её пальцев, стараясь не задеть их своими пугающе острыми зубами.
Ночь прошла в тяжелой тишине. Катя заснула быстро, убаюканная ритмичным дыханием существа рядом. Сёма же, как и прежде, не смыкал глаз. Он лежал свернувшись клубком, имитируя покой, но под его мехом неустанно двигались дополнительные глаза, следя за тем, чтобы ни одна тень в комнате не посмела шевельнуться.
Утро понедельника ворвалось в квартиру вместе с резким звонком будильника. Катя поднялась нехотя, её движения были тяжелыми и сонными. Она долго сидела на краю кровати, глядя в одну точку, пока Мимик не ткнулся мокрым носом в её ладонь. Девочка улыбнулась, потрепала его за ухом и побрела умываться.
Завтрак был быстрым и серым, как само зимнее утро. Липкая овсянка на воде, крепкий чай и остатки вчерашней рыбы для Мимика. Половина тушки исчезла в его пасти за секунду, только хвост на мгновение мелькнул между челюстей.
Вскоре пришло время уходить. Катя натянула куртку, закинула за спину тяжелый рюкзак и остановилась в прихожей, глядя на Сёму.
- Всё, Сёмочка, не скучай тут без нас. И не хулигань, слышишь? - она погрозила ему пальцем, но в её глазах светилась теплота.
Мимик в ответ издал короткое, звонкое «мяу». Дверь захлопнулась, замок дважды провернулся, и в квартире воцарилась оглушительная тишина.
Мимик остался один. Он постоял немного в пустом коридоре, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице, а затем уверенно направился в комнату Кати. Он не хотел оставаться в этой бетонной коробке. Ему нужно было видеть её. Чувствовать её запах, видить её лицо.
Он легко запрыгнул на подоконник. Окно было закрыто плотно, старые деревянные рамы были заклеены бумагой, чтобы не дуло. Сёма посмотрел на шпингалет. Его кошачья лапа начала меняться прямо на глазах: шерсть втянулась, плоть вздулась, и из плеча высунулась массивная серая лапа - нечто среднее между волчьей конечностью и рукой крупного примата. Мощные когти впились в металл и с сухим треском повернули ручку.
Существо толкнуло створку. В комнату ворвался колючий морозный воздух. Мимик выглянул наружу. Снег медленно падал в свете редких фонарей; в поселке всё еще стояла ночь - зимние рассветы были ленивыми и долгими. Высота третьего этажа не пугала его. Для него это было ничем.
Сёма прыгнул.
Он приземлился в глубокий, мягкий сугроб прямо под окнами. Даже если бы внизу был голый бетон, он бы не почувствовал боли - его тело было слишком пластичным для таких мелочей. Выбравшись из снега, он тряхнул головой и принюхался. Знакомый запах Кати вел его в сторону школы.
Мимик двигался тенями. Он нагнал их быстро, но держал дистанцию, прячась за заборами и углами сараев. Он видел, как Катя идет рядом с матерью, как пар вырывается из их ртов.
Когда они проходили мимо одного из дворов, из темноты за ветхим штакетником вылетела крупная цепная собака. Пес зашелся в истошном, надрывном лае, кидаясь на забор. Катя вздрогнула и прижалась к матери, ускорив шаг.
Мимик замер в тени. Он видел, как дернулись её плечи. Он считал её мимолетный страх.
Как только Катя и Лидия Павловна скрылись за углом следующего дома, лай собаки внезапно оборвался. Пес фыркнул, недовольно рыкнул и собрался было вернуться в свою будку, но вдруг замер. Прямо перед ним, с другой стороны забора, сидел серый котенок.
Пес оскалился, готовясь издать новый рык, но звук застрял у него в горле. Котенок не убегал. Он смотрел прямо в глаза собаке - неподвижно, не мигая, и в этом взгляде было столько древней, холодной мощи, что у пса подкосились лапы. Он почувствовал, что перед ним не «блохастый», а сама смерть, обернутая в пушистую шкурку.
Пес даже не успел заскулить. Последнее, что он увидел, - это как маленькая кошачья мордочка раскрылась, словно созревший плод, обнажая бездонную черную пустоту и ряды игл. Один молниеносный бросок, влажный звук лопающихся ребер и хруст позвоночника.
Спустя мгновение во дворе наступила полная тишина. Не было ни капли крови, ни клочка шерсти на снегу. Только цепь сиротливо звякнула о пустое кольцо.
Мимик уже скользил дальше, прижимаясь к сугробам. Он двигался за Катей, методично пережевывая на ходу остатки собачьей плоти. Его нутро довольно урчало, перерабатывая мясо и кости, а разум был сосредоточен лишь на одной цели. Мама должна быть в безопасности. А всё, что лает, рычит или пугает её, - это просто еда.
Тяжелые школьные двери, обитые потемневшим от влаги и времени дерматином, захлопнулись с глухим, окончательным стуком. Сёма замер на обледенелом крыльце. Запах Кати, этот резкий коктейль из запаха клубники, мыла и утреннего чая, всё ещё висел в морозном воздухе, но теперь между ними выросла непреодолимая преграда. Его «мама» ушла в мир звуков, звонков и чужих людей, куда монстрам в пушистых шкурках вход был заказан.
Мимик постоял немного, не мигая глядя на закрытую дверь. Мимо пробегали первоклашки, задевая его полами курток и обдавая запахом потных ладошек. Существо развернулось и бесшумно спрыгнуло с крыльце. Кати не будет долго. Ему нужно было чем-то унять нарастающий внутри глухой, сосущий голод, который не могла заглушить никакая рыба или псина.
Воздух внезапно прорезал резкий, надрывный звук. Кар-р! Кар-р!
Сёма задрал голову. Высоко над школьным двором, на ветвях искривленной березы, беспутно метались вороны. Птицы кружили черным, рваным вихрем, то и дело пикируя в сторону леса, за старые гаражи и обледенелый стадион. В их криках Мимик почувствовал лихорадочное возбуждение - так орут те, кто нашел что-то съедобное.
Ему стало любопытно. Мягко, почти не касаясь лапами наста, он скользнул через школьный забор и растворился в густых зарослях кустарника. Как только последние звуки человеческого жилья остались позади, Сёма позволил своей плоти вспомнить истинную силу.
С влажным, тошнотворным звуком кости в его лапах начали удлиняться, кожа рвалась и срасталась вновь, покрываясь жесткой седой щетиной. Маленький котенок исчез, и спустя мгновение по глубокому снегу, взрывая сугробы мощными прыжками, уже несся огромный седой волк. Его желтые глаза горели холодным, мертвенным светом.
Звуки привели его на заснеженную поляну неподалёку от старого дома - мрачное, Богом забытое место, где старые ели стояли так плотно, что свет почти не проникал вниз. Там, среди поваленных, гниющих стволов, вороны устроили настоящий пир. Птицы бесновались над серой грудой, которая когда-то была живой.
Сёма подошел ближе, его ноздри затрепетали. В снегу, прямо под его лапой, что-то тускло блеснуло. Он копнул, вырывая из промерзшей грязи игрушку - черный автомат, сделанный из дешевого, колючего пластика. Мимик лизнул его, и вкус мертвого полимера вызвал у него отвращение. В этом предмете не было ни капли тепла, ни капли жизни. Существо брезгливо отшвырнуло игрушку, и она с глухим стуком ударилась о дерево.
Его взгляд вернулся к туше. Это была груда растерзанного мяса, настолько изуродованная, что её невозможно было опознать. Вороны выклевывали глаза, вырывали лоскуты сухожилий и с хриплым карканьем дрались за каждый кусок застывшего жира. Птицы так увлеклись, что заметили волка только тогда, когда его тень накрыла их.
Сёма не стал рычать. Его пасть разошлась крестообразно, обнажая бездонную черную пустоту, усеянную иглами. Одним молниеносным, чудовищным движением он захватил всё: и мерзлое мясо, и двух ворон, не успевших взлететь.
Раздался сочный, отвратительный хруст. Кости птиц лопались под его зубами, как сухие спички, перья щекотали глотку, а горячая, пахнущая железом кровь воронов смешалась с холодным, заветренным мясом туши. Мимик методично перемалывал всё это в однородную кашицу, и в этот момент в его сознание начали вливаться новые, чужие знания.
Мир ворон был хаотичным - это были вспышки высоты, блеск фольги и вечный страх перед ястребами. Он понял их язык, состоящий из простых, грубых приказов. Но самое жуткое пришло от того, что лежало в снегу.
Это не был зверь. Это был человек. Маленький мальчик, такой же, как те, что бегали в школе, но изломанный и брошенный. В угасающих искрах чужой плоти всплыло имя: «Вова Матюхин». Больше ничего. Память этого ребенка была почти полностью выедена кем-то другим - кем-то более древним и голодным, кто уже выпил его мозг, оставив лесу лишь обглоданную оболочку.
Сёма встряхнулся. Его тело начало вибрировать, кости стали полыми, а шерсть с сухим шелестом превратилась в жесткие черные перья. Спустя мгновение на снегу стоял крупный ворон с неестественно умным, почти человеческим взглядом.
Первая попытка взлететь была жалкой - он просто кувыркнулся в снег, запутавшись в собственных крыльях. Но со второй попытки инстинкты ворона взяли верх. Сильный толчок, резкий взмах и небо приняло его.
Он полетел в сторону дороги, наслаждаясь тем, как мир внизу превращается в игрушечную карту. Вскоре под ним промелькнула черная, блестящая машина - БМВ. Сёма спикировал ниже, усевшись на обледенелую ветку ели у самой обочины.
Внутри машины сидели четверо. Двое взрослых впереди и двое детей сзади. Сёма вытянул шею, вглядываясь сквозь стекло. У мальчика и девочки были удивительно светлые, почти белые волосы. Такой окрас он видел только у лесных зайцев-беляков.
«Зайцы в железном звере?» - подумало существо. Его поразило то, что люди копируют цвет меха у самой слабой и пугливой добычи. Он еще пару минут понаблюдал, как «белоголовые» выгружают сумки и заходят в дом, а затем сорвался с ветки. Ему нужно было вернуться.
Он прилетел к школе и сел на дерево, неподвижный, как кусок угля. Когда Катя наконец вышла на крыльцо, она выглядела измотанной. Сёма не стал спускаться к ней. Он тяжело взмахнул крыльями, поднимаясь выше над школьным двором, и черной стрелой понесся в сторону пятиэтажки. Он достиг знакомого окна на третьем этаже и, сложив крылья, ловко юркнул внутрь, в открытую створку, которую оставил ранее.
Оказавшись в комнате, он на мгновение вернул себе ту самую серую лапу, чтобы плотно закрыть за собой окно, а затем, со звуком рвущейся ткани и хрустом перестраиваемых костей, вновь стал маленьким серым котенком. Он перебежал в прихожую и уселся у самой двери, замерев в ожидании.
Спустя минуту в замке провернулся ключ. Дверь открылась, и Катя, тяжело вздохнув, шагнула в прихожую. Увидев его на пороге, она на мгновение замерла, и вся её школьная усталость будто испарилась.
- Сёма! - она бросила рюкзак на пол и подхватила его на руки, прижимая к груди. - Что такое? Соскучился, маленький? Ждал меня весь день, да?
Мимик прижался к её куртке, чувствуя запах школы и холодного снега. Он посмотрел ей прямо в глаза и коротко отозвался:
- Мяу.