Яростный, переходящий в ультразвук крик, который Сёма исторг из своей изломанной глотки, наконец-то выжег остатки хаоса в его жилах. Вязкая, бурлящая плоть начала неохотно остывать, втягивая лишние отростки и глаза внутрь. Спустя минуту на обледенелом насте снова стоял бледный мальчик. Его синий свитер был покрыт инеем, а дыхание вырывалось из груди рваными, тяжёлыми клубами.
Сёма замер, глядя на пустой кошелёк Кати. Его разум, всё ещё напоминающий по уровню развития годовалого ребёнка, лихорадочно связывал обрывки информации. Он не умел строить многоходовые интриги, но его инстинкты работали безупречно. Слова Лисицы пульсировали в висках, как удары молота.
«Для медведя, для лисы… зайчик кушать принеси».
Зайчик. Белоголовый. Антон. Если он должен принести еду, значит, он - ключ к «кухне». А на этой кухне сейчас заперта Мама.
Мимик не стал раздумывать. Он рухнул лицом в сугроб, и ещё до того, как холод коснулся его кожи, кости с сухим треском сложились в полые трубки, а одежда растворилась в матовой чёрной массе. В небо, тяжело загребая крыльями густой морозный воздух, взмыл крупный ворон.
Он кружил над посёлком, который казался сверху мёртвым эскизом, нарисованным углём на грязно-белой бумаге. Вскоре его острый взор зацепился за две фигурки у пятиэтажки. Это были Антон и Рома. Сёма сложил крылья и бесшумно, точно сгусток самой ночи, опустился на обледенелую ветку старого тополя прямо над ними.
Антон был в состоянии, которое можно было назвать предельной паникой. Парень пах едким, кислым потом и чистым, неразбавленным ужасом. Его руки ходили ходуном, он хватался за голову, впиваясь пальцами в белые волосы.
- Ром, надо в лес! Она там, я уверен! - голос Антона срывался на тонкий, вибрирующий писк. - Это они!
Рома, чьё лицо в свете тусклого фонаря казалось высеченным из камня, пах застарелым табаком и злобой.
- В себя приди, придурок! - Рома встряхнул его так, что у Антона клацнули зубы. - Куда ты попрёшься? Ночь на дворе, там волки и темень непроглядная! Сдохнуть захотел? Хочешь, чтобы мы и тебя искали?!
Парень попытался вырваться, его движения были хаотичными и слабыми. Рома не стал больше уговаривать. Короткий, профессиональный замах, и кулак с мясным звуком врезался Антону в челюсть. Голова паренька мотнулась, очки едва не слетели. Он охнул и мешком повалился в грязный снег.
- Иди домой, - процедил Рома, вытирая руку о куртку. - Завтра пойдём. С утра. А сейчас ты просто сдохнешь в первой же канаве.
Сёма наблюдал за этим, наклонив голову. Он видел, как Антон, пошатываясь и всхлипывая, поднялся и побрёл прочь. Мимик сорвался с ветки. Он не летел высоко - он скользил между крышами и заборами, едва задевая маховыми перьями обледенелые края шифера.
Ворон следовал за парнем по пятам, точно заправский жнец. Антон шёл медленно, то и дело спотыкаясь на замерзших колдобинах. Сёма видел, как он вздрагивает от каждого скрипа веток, как то и дело оглядывается назад, вглядываясь в пустые пролёты между домами. Мимик перелетал с одного покосившегося столба на другой, сохраняя дистанцию в десять метров. Для существа это была увлекательная игра в тени: он сливался с чернотой ночи, становясь невидимым для человеческого глаза, но при этом слышал каждое прерывистое дыхание паренька и чувствовал, как от него волнами расходится липкий, соленый запах слез.
Они миновали лабиринт хрущёвок и вышли к частному сектору. Но едва ворон пролетал над очередным забором, цепные псы, только что захлебывавшиеся в лае, внезапно умолкали и, поскуливая, забивались в самую глубь своих будок. Они чувствовали пролетавшую над ними смерть. Антон этого не замечал, он был слишком занят своей болью.
Наконец, впереди показался край деревни. Дорога здесь превращалась в узкую тропинку, стиснутую сугробами и черной стеной леса. Антон подошёл к массивному двухэтажному строению, которое стояло особняком, почти упираясь забором в ельник. Парень дрожащими руками открыл калитку. Мимик в последний раз взмахнул крыльями и опустился на старую ель, растущую прямо напротив окон второго этажа. Он просто сидел на ветке, превратившись в чёрный кусок льда, и ждал. Мимик понял главное: Антон не крал Маму. В глазах существа он всё больше походил на «курьера», за которым нужно следить.
Ночь тянулась бесконечно. Ворон не смыкал глаз. Голод не мог убить его - он уже доказал это, проспав три тысячи лет в ледяном безмолвии земли, не нуждаясь в пище. Но сейчас его живая оболочка требовала подпитки для предстоящего рывка. Чтобы подстегнуть пульсацию силы, он поймал задремавшую на карнизе синицу. Пасть на затылке птицы разошлась на четыре лепестка, захлопнувшись на тёплом тельце. Короткий хруст крошечных костей, вкус горячей крови - и внутри разлилось приятное тепло.
Утро ворвалось в посёлок серым, удушливым туманом. Сёма увидел, как из двухэтажного дома вышел Антон вместе с отцом. Они сели в машину, которая кашляла сизым дымом, и поехали. Ворон бесшумно скользил в небе над ними.
Они приехали к зданию милиции. Там пахло казённым холодом, хлоркой и несвежим бельём. Парень остался в машине, вжавшись в сиденье, а его отец ушёл внутрь. Мимик видел сквозь стекло, как Антон дрожит. Его страх был настолько густым, что казался Сёме осязаемым, почти съедобным.
Когда они вернулись к дому на окраине, их уже ждал Рома. Отец Антона, хмурый и осунувшийся, достал из кармана чёрный предмет. Раздался резкий, сухой треск электрических разрядов. Отец отдал её сыну, и парни ушли.
Мимик летел за ними к дому Кати. Они зашли в подъезд, и Сёма слышал, как внутри они мечутся, пытаясь найти хоть что-то. Но через пять минут они вылетели наружу в явной спешке. Рядом с хрущёвкой медленно катился милицейский «бобик», обдавая двор запахом бензина. Рома, этот безумный щенок, слепил снежок и с криком запустил его в лобовое стекло машины, увлекая патруль за собой в лабиринт гаражей. Антон, воспользовавшись суматохой, тенью скользнул в другую сторону.
Мимик не отставал. После долгого дня скитаний и посещения участка, парни разошлись. Было уже совсем темно. Антон плелся к своему дому, когда внезапно его тело свело судорогой. Он схватился за голову, издал тихий, задушенный хрип и рухнул прямо в глубокий сугроб у обочины.
Сёма опустился на нижнюю ветку берёзы, всего в паре метров от него. Он внимательно изучал лежащего. Антон не умер - его сердце колотилось слишком быстро, а под веками бешено бегали зрачки. Ему снился кошмар.
Мимик видел, как парень бормочет, как его пальцы впиваются в ледяной наст, а тело выгибается в неестественном порыве. Для Сёмы это было странным зрелищем: он не понимал, что такое сны. Ему казалось, что Антон сражается с невидимым врагом внутри своей собственной головы.
Так он пролежал долго, покрываясь тонкой коркой инея. Сёма ждал. Ему было любопытно - сломается ли этот человеческий «ключ» раньше, чем откроет дверь в лес? Внезапно Антон подорвался с диким, захлёбывающимся вдохом. Его лицо было бледнее снега, а глаза - абсолютно пустыми. Он тяжело, со свистом дышал, глядя в пустоту, а затем, шатаясь, побрёл к себе домой.
Антон пробрался в свой дом бесшумно, точно изможденная, загнаная в угол мышь. Сёма, сложив крылья, опустился на заснеженный конек крыши. Его когти с противным скрежетом впились в обледенелый шифер, вырывая крошки камня. Он замер, превратившись в неподвижный черный нарост, и его единственный желтый глаз, пульсирующий в такт медленному сердцебиению, не отрывался от окна паренька. Ночь дышала мертвенным холодом, а внутри существа всё еще ворочался тяжелый, горячий комок ярости. Мамы не было рядом, и мир вокруг казался Сёме декорацией, которую хотелось изорвать в клочья, пока не брызнет теплое мясо реальности.
Ближе к пяти утра, когда небо всё еще хранило вязкую, беспросветную черноту, к калитке подошел силуэт. Сёма мгновенно узнал этот ритм - тяжелый, самодовольный, пропитанный запахом дешевого табака и дешёвого одеколона. Рома.
Ромка встал под окном Антона и начал лепить плотные, ледяные снежки. Первый же снаряд с гулким, костяным ударом врезался в стекло. Спустя минуту рама со скрипом поддалась, и в проеме показалась взлохмаченная голова Антона. Он только успел приоткрыть рот, как второй снежок - брошенный Ромкой с какой-то издевательской меткостью - смачно влепился ему прямо в лицо, разлетаясь ледяным крошевом.
- Твою мать… - донесся задушенный хрип из окна.
Антон взбодрился мгновенно, стряхивая снег с ресниц. Ромка внизу довольно заржал, вытирая красные ладони о засаленные штаны.
- Выходи давай, Тоха! Хватит тухнуть дома, дело есть.
Сёма наблюдал за ними сверху, почти не дыша. Он не понимал смысла этих человеческих ритуалов, но чувствовал, что «ключ» наконец пришел в движение. Когда парни вышли за забор, ворон бесшумно сорвался с крыши, скользя в морозном воздухе черной, зловещей тенью.
Они углубились в чащу. Лес в этот час был мертвым, скованным инеем, который казался пеплом на ветках. Ромка шел впереди, с хрустом проламывая наст. Внезапно он заговорил, и от звука его голоса Сёма непроизвольно сжал когти на лапах.
- Слышь, Тох, - Ромка сплюнул густую слюну в снег. - Полина… Я тут подумал, надо за ней приударить. Ну, по-красоте. Чтобы знала, кто тут самый крутой.
Сёма почувствовал, как сердце Антона забилось чаще - от бессильной, душащей злобы. Самому Мимику этот разговор казался невыносимым шумом. Мама была в беде, а этот кусок мяса в шапке рассуждал о другой девушке.
- Ты в своем уме?! - Антон почти сорвался на крик, останавливаясь так резко, что Ромка едва не врезался в него. - Катю ищут! Её… её, может, уже в живых нет, а ты о Полине?!
Ромка обернулся, и в вязкой тьме его лицо показалось Сёме оскаленной маской.
- Да задрал ты со своей Смирновой! Ищут её, мусора землю роют. Успокойся, не делай мне мозг еще и ты. У меня план - закачаешься, - Ромка хищно улыбнулся. - Я буду героем. Спасу Полину от маньяка. А маньяком… ну, маньяком побудешь ты. Напугаешь её хорошенько, я выскочу, втащу тебе пару раз для виду - и она моя. Понял?
Антон слушал этот бред с выражением такого глубокого отвращения, что Сёма почти почувствовал кислый вкус желчи в собственном горле. Антон лишь тяжело вздохнул, понимая, что в этой безумной ситуации Ромка - его единственный союзник, и парень нехотя кивнул.
Внезапно оба замерли. Сёма на ветке ели тоже застыл, превратившись в кусок обледенелой древесины. Хр-русть.
Недалеко от них, за густым переплетением еловых лап, кто-то бродил. Тяжело, неуверенно. Мимик сорвался с ветки и черным бликом метнулся вперед, а парни, пригибаясь и давясь собственным дыханием, поползли следом.
Сёма опустился на сук мертвой березы, нависшей над выжженной поляной. Посреди этого пепелища, словно гнилой зуб в пасти трупа, стоял угольно-черный железный гараж. От него веяло холодом и тяжелым запахом старой крови.
У ворот стоял человек. Огромный, бесформенный в своей грязной куртке. Лысый череп тускло блестел, а на лице уродливым шрамом зияла «заячья губа». Мужчина пах махоркой и тяжелым крестьянским трудом. Он стоял, остолбенев, и смотрел на гараж, который возник здесь явно вопреки всем законам логики. Человек выглядел напуганным: он мелко перекрестился, сплюнул через плечо и, то и дело оглядываясь, поспешил скрыться в густом ельнике. Он был лишь случайным путником, наткнувшимся на это проклятое место.
Как только он скрылся, Антон и Рома, дрожа от запредельного выброса адреналина, выскочили на поляну. Они подошли к тяжелым, ржавым створкам. Ромка навалился плечом, и дверь со стоном приоткрылась, выдыхая в лицо парням запах подвала. Сёма не стал ждать. Он рухнул в снег и еще до того, как его пузо коснулось наста, превратился в рыжего хомяка. Крошечный комок меха юркнул в щель, едва не попав под подошву Ромкиного сапога.
Внутри пахло как в любом гараже. Машинное масло, ржавчина и… Клубника.
Сёма замер. Этот запах прорезал вонь гаража, как солнечный луч. Мама. Она была здесь.
Парни замерли в вязкой темноте, пока Рома не нащупал на стене щербатый, засаленный выключатель. Раздался сухой щелчок, и под потолком с натужным, болезненным гулом замигали пыльные люминесцентные лампы. Мертвенно-белый, дрожащий свет залил гараж, обнажая каждую деталь этого железного склепа. Теперь им не нужно было выхватывать фонариком куски кошмарной реальности - весь ужас предстал перед ними целиком. В самом конце гаража, на массивном возвышении, стояло нечто огромное, накрытое серой, заскорузлой от грязи простыней. Из-под ткани доносилось приглушенное, захлебывающееся мычание.
Ромка сорвал простыню. Антон вскрикнул, закрыв рот рукой. Прямо на острых стальных зубьях мясорубки, стянутая толстыми веревками так, что кожа посинела, сидела Катя. Её лицо было бледным, как у покойницы, на виске запеклась корка темной крови, а глаза - расширенные, безумные - метались по гаражу.
- Катя! - Антон бросился к ней, его руки задрожали, когда он коснулся её щеки.
Ромка, суетясь в темноте, случайно задел тяжелый, маслянистый рычаг. Гараж вздрогнул. Под потолком с натужным кашлем заурчал дизельный генератор, выплевывая сизый дым, и внезапно прямо под Катей ожила чудовищная машина. Огромная промышленная мясорубка, предназначенная для переработки целых туш в однородный фарш, пришла в движение. Стальные шнеки заскрепетали, выбрасывая запах застарелой бойни. Это устройство было создано, чтобы стирать жизнь, превращая кости и сухожилия в кровавую кашу. Машина ревела, вибрируя от жажды плоти.
Антон на мгновение оцепенел, глядя на то, как лезвия начинают вращаться прямо под ногами девочки, но быстро пришел в себя. Он метнулся к генератору и с диким воплем вырвал искрящие провода. Рев прекратился, сменившись затихающим стоном металла.
Они вдвоем, сопя и чертыхаясь, разрезали веревки ножом Ромки. Катя, как только её руки освободились, с рыданием, больше похожим на всхлип раненого зверька, бросилась на шею Антону. Она вцепилась в него, пряча лицо в его грязном свитере, и поцеловала его - отчаянно, чувствуя вкус соли и его страха.
Сёма сидел в углу, за ящиком с ржавыми болтами. Его крошечные глазки-бусинки не мигали. Катя приоткрыла глаза, её взгляд блуждал по теням и вдруг замер на рыжем хомяке. На её измученном лице на долю секунды мелькнула тень узнавания.
- Сёмочка… - очень тихо, почти беззвучно выдохнула она.
Ромка, чье сердце бухало так, что Сёма слышал его даже сквозь стены, прокашлялся.
- Кхм, я конечно все понимаю, но вы вобще помните где мы находимся? - он нервно оглянулся на дверь, где в глубокой тьме дрожали тени елей. - Валим отсюда. Этот урод вернется и из нас троих котлеты накрутит.
Антон быстро стянул свою куртку и накинул на плечи Кати, стараясь укрыть её от пробирающего до костей сквозняка.
- Уходим. Скорее.
Они направились к выходу, поддерживая Катю под руки. Девочка еще раз оглянулась на угол, ища глазами свой единственный оплот безопасности, но парни тянули её прочь, в ледяную мглу леса.
Едва за Катей и парнями захлопнулась тяжёлая железная дверь, и звуки их панического бегства растворились в ледяном безмолвии леса, Сёма пришёл в движение. Крошечное, рыжее тельце хомяка на полу запульсировало, раздуваясь в такт бешеному ритму сердца. С влажным, чавкающим звуком плоть начала выплескиваться наружу, как кипящая чёрная смола, заполняя собой пространство между ржавыми станками.
Спустя минуту в самом жерле мясорубки сидела Катя. Мимик скопировал её с пугающей, микроскопической точностью: каждую затяжку на куртке, бледность кожи, наливающийся багрово-синим ушиб на виске и даже липкую соленую дорожку от слез. Он принял ту же позу изломанной куклы. Его пальцы удлинились, превращаясь в гибкие серые жгуты, которые обвили руки и ноги, имитируя узлы веревок. Эти путы не были предметами - они были частью его нервной системы, чутко ловящей вибрации воздуха. Мимик накрылся грязным, вонючим покрывалом и замер. Он перестал дышать, превратившись в идеальный капкан, замаскированный под добычу.
Ждать пришлось недолго. Спустя тридцать минут тишину вспорол хруст наста - тяжёлый, неровный шаг человека, который привык волочить ноги. Двери гаража со стоном распахнулись, впуская струю морозного воздуха и запах дешевого курева. Внутрь зашёл он.
Человек был тощим, почти прозрачным в свете мигающих ламп. На нём болтался засаленный ватник, от которого разило кислым потом и гнилостным дыханием тяжело больного зверя. Лицо скрывала маска - уродливое творение из кусков картона, старой коры и еловых веток, отдаленно напоминающее козлиную морду. Сквозь кривые прорези лихорадочно блестели глаза, залитые желтушным белком.
Маньяк подошёл к мясорубке, его руки, покрытые незаживающими язвами, тряслись от предвкушения. Он сорвал покрывало и жадно уставился на «Катю».
- Вернулись… все вернулись в стойло… - прохрипел он, и из-под маски на ботинки Сёмы капнула густая, вязкая слюна. - Хозяин проголодался, маленькая дрянь. Ты станешь сладким подношением для него. Моим искуплением…
Он потянулся к рычагу, бормоча бессвязные молитвы своей извращённой версии Хозяина Леса.
Мимик слушал. Каждое слово этого существа, каждая его мысль о причинении боли Маме вызывала в его жилах приступ холодного, электрического экстаза. Он понял: этот человек - лишь жалкое подражание. Биологический мусор, возомнивший себя богом.
Внезапно «Катя» открыла глаза. Зрачки мгновенно расширились, вытесняя радужку и заполняя всё пространство белка маслянистой тьмой. Мимик рывком поднялся. Сероватые жгуты «веревок» на его руках не развязались - они просто всосались обратно под кожу с влажным чмоканьем.
Маньяк отпрянул так резко, что затылком ударился о железную балку. Из его груди вырвался нелепый, захлебывающийся крик:
- Как?! Ты… ты была связана!
В безумном порыве он замахнулся, пытаясь ударить «девочку» наотмашь. Но когда его кулак должен был коснуться плоти, Мимик сработал на опережение. Одно короткое движение - и вместо руки маньяка в воздухе повисла обрубленная культяпка. Кость была срезана настолько чисто, что кровь брызнула фонтаном лишь спустя секунду, расцвечивая волосы Сёмы ярко-алыми пятнами.
Мужчина закричал - тонко, по-крысиному, хватаясь за остаток предплечья. Он развернулся, пытаясь добежать до дверей, но Мимику не нужно было бежать. Из его спины, с треском разрывая ткань куртки, вырвались два черных, жилистых щупальца, покрытых острыми роговыми чешуйками. Они мелькнули в воздухе, как два бича. Короткий взмах - и ахиллесовы сухожилия на обеих ногах маньяка были перерезаны. Мужчина рухнул на колени, а затем ничком на заплеванный бетон, воя от невыносимой, выжигающей мозг боли.
Мимик спрыгнул с зубьев мясорубки. Его походка была легкой, хищной. Он прошел мимо ползающего в луже собственной крови человека к дверям. С показательной, издевательской медлительностью он задвинул тяжелый стальной засов. Лязг металла прозвучал для маньяка как удар топора по эшафоту.
- П-пожалуйста… кто ты?! - простонал мужчина, и под его телом быстро расплылось темное, парящее пятно мочи.
Мимик начал трансформацию.
Он больше не хотел быть мальчиком. Он собирал всё лучшее, что выпил за время пребывания в этом мире. Его тело начало разрастаться, кости с оглушительным хрустом удлинялись и множились, пока он не уперся головой в потолок гаража - два с лишним метра живого, пульсирующего кошмара. Кожа стала пепельно-серой, местами покрытой жестким волчьим мехом и черными вороньими перьями. Его руки разделились в локтях, превратившись в четыре суставчатые конечности с костяными когтями длиной в человеческую ладонь. Вместо лица была вертикальная щель, которая при вдохе раскрывалась на четыре лепестка, обнажая бесконечные ряды вибрирующих игл и пульсирующее багровое горло. Глаза - десятки мелких желтых углей - усеяли его грудь и плечи, и все они были прикованы к одной точке. К жертве.
Мимик подошел к маньяку. Он не чувствовал злости, он чувствовал эйфорию. Каждая клетка его тела пела, вибрируя от осознания мести. Он мстил за тот страх, что Катя испытала здесь. За ту кровь на её виске. За каждый удар её напуганного сердца.
Он вонзил коготь в бедро мужчины и медленно, с хирургической точностью, вырезал ровный пласт плоти.
- Кричи… - голос Мимика был рокотом тысячи умирающих зверей. - Кричи громче. Тебя не услышат. Твой страх делает мясо… слаще.
Он демонстративно поднес кусок мяса к своей пасти. Ткани жертвы, пропитанные адреналином и агонией, впитывались в его нутро, вызывая волны чистого, биологического экстаза. Мимик наслаждался каждой секундой. Он вырезал кусок за куском: с предплечий, с боков, с голеней. Он ел медленно, смакуя судорожные сокращения умирающих мышц на своем языке.
Маньяк кричал до тех пор, пока его связки не лопнули, превратив голос в сиплый, кровавый свист. Его глаза закатились, и в какой-то момент сознание окончательно покинуло изуродованное тело.
Мимик замер. Игрушка сломалась слишком быстро. Он схватил мужчину за единственную целую ногу и поднял над собой, как обглоданную тушу. Его пасть-цветок разошлась, обнажая бездонную черную воронку, из которой пахнуло могилой. С противным чавкающим звуком он начал заглатывать человека целиком, начиная с головы. Кости маньяка хрустели в его глотке, как сухие дрова в печи, а ткани мгновенно растворялись под действием едких соков Мимика.
Вкус был отвратительным. Человек был пропитан гнилью, дешевой водкой и табаком. Это был «грязный» биоматериал, мусор. Но Мимику было плевать. Месть свершилась, и это чувство было важнее вкуса.
Когда последняя подошва ботинка исчезла в его нутре, Мимик встряхнулся. Его тело начало стремительно опадать, втягивая лишние конечности и глаза. Спустя пару минут в пустом, залитом кровью и нечистотами гараже стоял маленький серый кот.
Он аккуратно вылизал лапку, стер остатки крови с мордочки и подошел к двери. Мама в безопасности. Сёма сыт. Он легко проскользнул в щель под воротами и бесшумной тенью скрылся в ночной тайге, направляясь к единственному свету в этом мире - к дому Кати.