Школьные уроки наконец закончились, оставив после себя лишь звон в ушах и тяжелый запах пыльного мела. Катя, не прощаясь с подругами, быстро смела учебники в рюкзак. Мимик, затаившийся на самом дне среди крошек от печенья и старых ластиков в форме рыжего хомяка, почувствовал, как его грубо встряхнули. Молния застегнулась, отрезав свет, и мир превратился в мерную, глухую качку.
Дорога домой была быстрой. Катя почти бежала, её сапоги ритмично вбивали наст в обледенелый асфальт. Придя домой, она первым делом сбросила тяжелые ботинки, не заботясь о том, что они разлетелись в разные стороны. В квартире было пусто и зябко; Лидия Павловна задерживалась в школе.
Катя прошла в гостиную, бросив рюкзак в старое кресло с вытертыми подлокотниками. Мимик тут же выскользнул наружу. С влажным, тихим хлюпом его рыжая шерстка втянулась в плоть, кости удлинились, и на ковер спрыгнул привычный серый кот. Он потянулся, выгибая спину, и последовал за Катей.
Девочка щелкнула кнопкой телевизора. Пузатый «Горизонт» ответил недовольным гулом и вспышкой синеватого света, прежде чем на экране заплясали картинки канала 2х2. Катя рухнула на диван, накрытый колючим шерстяным пледом, который пах пылью и мамиными духами. Мимик запрыгнул следом, устроившись в ногах, но его глаза - желтые, немигающие - были прикованы не к мультфильму, а к лицу Мамы.
В голове Кати, точно ядовитая змея, крутилась одна и та же мысль. Она вспоминала тот тупик, тепло чужого плеча и соль слез, которые её Сёма слизнул с такой жадностью. Ей было одиноко в этой стерильной квартире под вечным надзором матери. Ей хотелось, чтобы рядом был кто-то… понятный. Кто-то, кто похож на неё своей пустотой.
Она нервно хихикнула, прикрыв рот ладонью, но мысль не уходила. Она жгла её, заставляя пальцы нервно теребить бахрому пледа.
- С-сёма… - её голос прозвучал неестественно тонко в сумерках комнаты.
Мимик поднял голову. Под серой шерстью на мгновение приоткрылись и тут же исчезли несколько дополнительных глаз. Он ждал.
- П-превратись в Антона… пожалуйста.
Мимик не понимал, зачем Маме нужно это слабое, пахнущее лесом существо. Антон был для него лишь источником биоматериала. Но если Мама просит - значит, это жизненно важно. Он спрыгнул на пол.
Трансформация была тяжелой. Мимик использовал тот самый «код», который он выпил из соплей и слез паренька. Тело кота начало раздуваться, кожа натягивалась до тех пор, пока не стала прозрачной. С сухим треском, напоминающим ломающиеся карандаши, кости вытягивались, формируя человеческий скелет. Из пористой, бурлящей массы вылепились ноги в школьных брюках, узкие плечи и голова с ослепительно белыми волосами. На лице сами собой «проросли» очки - Мимик запомнил их как неотъемлемую часть структуры Антона.
Через десять секунд посреди комнаты стоял Антон Петров. Его свитер был идеально скопирован, до каждой затяжки, но на ощупь он был теплым и живым, как человеческая кожа.
Катя поднялась, её глаза лихорадочно блестели. Она подошли вплотную, обходя его кругом.
- Все еще поражаюсь… - выдохнула она, коснувшись пальцем его щеки. Кожа была прохладной и безупречно гладкой. - Один в один. Только глаза… слишком спокойные.
Мимик смотрел на неё сквозь линзы очков. Мир в них казался ему странно искаженным, но он быстро подстроил фокус зрачков.
- А что теперь? - спросил он. Голос был безупречной копией антоновского - мягкий, ровный, лишенный прежних запинаний.
Катя опешила. Действительно, а что теперь? Она села на диван и жестом приказала ему сесть рядом. Мимик послушно опустился на край. Его движения были слишком плавными, лишенными естественной человеческой инерции. Катя, смущенно закусив губу, медленно положила голову ему на колени.
Сёма замер. Он чувствовал тяжесть её черепа и запах её волос - клубничный шампунь и школьный пот.
- Что ты делаешь? - спросил он, глядя на неё сверху вниз.
- Лежу, - коротко бросила Катя, закрывая глаза.
- Зачем? Это не дает еды. Не дает тепла.
- Хочу так! - отрезала Катя, вжимаясь щекой в его бедро. - Сёма, просто замолчи и смотри телевизор.
Мимик замолчал. Он чувствовал, как Катя напряжена. Через пару минут он снова заговорил, пытаясь быть полезным:
- Я могу сделать колени мягче. Я могу убрать кости. Тебе будет удобно.
- Сёма, заткнись! - Катя всхлипнула от нервного смеха. - Ничего не убирай. Просто сиди.
Он подчинился, уставившись в экран. Мультфильм внезапно прервался полосой помех - мелкий «снег» заполнил пространство, сопровождаемый противным белым шумом. Изображение дернулось, заваливаясь набок, и на экране снова появилось лицо диктора. Но теперь оно выглядело иначе: кожа приобрела трупный, оливковый оттенок, а черты лица стали смазанными, будто наложенными друг на друга несколько раз.
Голос диктора лился ровным, механическим потоком, но интонации были неправильными - он делал паузы посреди слов. «...Сеня... Сенечка... най-дена... на окра-ине... кладбище... снег... тает... кости... нашли... растер-зан-ная...»
Картинка сменилась на дрожащие кадры оперативной съемки: темные ели под вспышками фонарей, развороченная земля и что-то маленькое, яркое, лежащее в грязной жиже. Кате показалось, что она узнает розовую шапочку, которую видела на девочке из новостей. «...никто... не спас... смерть... смерть... смерть...» - голос начал двоиться, затем троиться. Слово «смерть» начало повторяться с бешеной скоростью, превращаясь в вибрирующую, режущую слух петлю, от которой стекла в серванте начали мелко дрожать.
Мимик чувствовал её дрожь. Она передавалась ему через кости коленей, через каждую пору его имитированной кожи. Это не были те объятия, которые он видел в школе - там было робкое, теплое волнение, здесь же был чистый, липкий ужас, парализующий волю. Катя плакала, и её слезы - горячие, горькие - быстро пропитывали свитер, обжигая Мимика своей неподдельной человеческой солью. В этом снова было виновато существо из ящика, которое высасывало из Мамы жизнь.
В этот момент экран «Горизонта» внезапно захлебнулся чернотой. В наступившей тишине было слышно только тиканье часов, но через секунду стекло кинескопа будто взорвалось изнутри диким, нечеловеческим воплем. Прямо из серого вакуума экрана вылетел силуэт Рогатого Козла. Огромные, винтовые рога, черная как деготь шерсть и абсолютно белые, пустые глазницы, лишенные зрачков. Скример был настолько мощным, что Катю буквально подбросило.
- А-а-а-а-а! - её крик сорвался на хрип, она обхватила Сёму руками, вжимаясь лицом в его живот. Её тело колотило в лихорадке, а запах клубничного шампуня смешался с металлическим, едким ароматом её собственного страха.
Она была всего лишь двенадцатилетней девочкой. Все её лидерство, вся стервозность и острый язык рассыпались в прах перед этим потусторонним присутствием. Она до смерти боялась темноты, боялась того гаража из своего сна и тех рук, что тянутся из подлеска. Мимик видел, как её пальцы судорожно вцепились в его спину, оставляя вмятины в его плоти.
Внутри Мимика что-то окончательно перегорело. Его инстинкт защиты перешел в стадию активной охоты. Этот «Рогатый» забирал покой его Мамы. Он заставлял её выделять соленую влагу. Мимик медленно положил руку ей на голову, поглаживая волосы. Его ладонь была прохладной и твердой, но он старался двигать ею нежно, имитируя её собственные жесты.
«Я найду тебя, - думало существо, глядя на пустой экран. - Я вырву твои рога. Я выпью твои белые глаза. Ты - гниль. Но я уничтожу тебя, во что бы то не стало».
Силуэт исчез, на экране снова заплясали яркие краски мультиков. Катя поднялась, вытирая лицо рукавом. Она выглядела разбитой. Ни слова не говоря, она ушла в ванную, чтобы смыть следы своей слабости.
В этот момент в прихожей звякнули ключи. Лидия Павловна вернулась.
Мимик не ждал команды. Бесшумно, как опадающая тень, он рухнул на пол. Тело мальчика мгновенно «схлопнулось» внутрь себя. Одежда втянулась, кости сложились с коротким хрустом, и через секунду серый кот спрыгнул с дивана и невинно потянулся, точа когти о ковер.
Катя вышла из ванной с мокрым, раскрасневшимся лицом.
- Катя, ты чего умываешься? Опять лицо горит? - спросила мать, заходя в комнату.
- Просто освежилась, мам, - ровным, холодным голосом ответила Катя.
Лидия Павловна посмотрела на дочь, потом на кота, который преданно мурлыкал у её ног, и пошла на кухню.
Вечер после инцидента с «рогатым» прополз в тяжёлом, вязком оцепенении. Квартира Смирновых казалась клеткой, пропитанной запахом озона и невыплаканных слёз. На следующее утро Лидия Павловна ушла рано, оставив после себя лишь холодный кухонный стол и звенящую тишину. Катя долго стояла в прихожей, глядя на Сёму, который в облике кота сидел на коврике, обвив лапы хвостом.
- Сёма, сегодня останься дома, - сказала она, и в её голосе слышалась выматывающая усталость. - Мне в школе не до твоих фокусов. Слышишь? Сиди дома.
Она знала, что он не послушается. Сёма тоже это знал. В его сознании, где слова ещё только обретали истинный вес, приказ «сиди дома» означал лишь одно: Мама уходит, её контроль исчезает, а значит, границы этого мира временно размываются. Если она не видит, значит, он свободен. Как только щёлкнул замок, Сёма прыгнул на подоконник. С влажным, торопливым хлюпаньем он выдавил шпингалет и выскользнул в форточку. На лету его тело начало стремительно опадать; кости стали полыми, а из плеч вырвались жёсткие чёрные перья. Посёлок встретил крупного ворона обжигающим морозным ветром.
Сегодня Сёму не покидало странное, зудящее чувство под кожей. Его биологический компас вибрировал, предвещая нечто важное. Он сделал круг над школой, наблюдая, как Катя исчезает в пасти здания, а затем развернул крылья в сторону леса. Ему нужно было найти того, с рогами. Тень Козла в телевизоре лишила Маму покоя, а значит, это существо должно было быть стёрто.
Залетев в самую чащу, Мимик камнем рухнул в сугроб. Трансформация была стремительной и чуждой: кости вытягивались в мощные лапы, морда раздавалась вширь, покрываясь жёсткой седой щетиной. Сёма не чувствовал боли, для него этот процесс был лишь механикой смены формы. Спустя мгновение по лесу уже бежал огромный волк. Его ноздри жадно впитывали запахи: старую смолу, лисью мочу и замёрзшее железо. Он прочесал ту самую поляну, где всего несколько дней назад окончательно пробудился от своего трёхтысячелетнего сна и впервые открыл глаза. Там было пусто - лишь мёртвые ветви кедров царапали серое небо.
Сёма побежал дальше, к месту, где когда-то доедал останки Вовы. Пробегая мимо забора дома Антона, он на мгновение замер. Сквозь мутное, подёрнутое инеем стекло он увидел Антона. Парень сидел на кровати, обхватив голову руками. Он не пошёл в школу. Но Сёма не придал этому значения - он был помечен как «табу».
Голод снова напомнил о себе едкой судорогой. Под корнями старой ели Мимик учуял движение. Полёвка. Крошечное, тёплое сердце билось слишком часто. Сёма не стал тратить время. Его морда пошла глубокими трещинами, челюсти разошлись на четыре стороны, обнажая влажную пульсирующую тьму, усеянную иглами. Пасть мгновенно подстроилась под размер существа. Один резкий бросок - и полёвка исчезла в бездонном нутре, поглощённая целиком за один укус. Вкус был пресным, с отчётливым привкусом земли и зёрен, но горячая кровь на мгновение согрела его горло.
Мимик бродил по лесу ещё несколько часов. Тайга молчала. Раздосадованный, он снова обернулся птицей и полетел обратно к школе. Уроки уже закончились.
У крыльца он увидел Катю. Она стояла рядом с Антоном - тот всё-таки пришёл к концу дня. Сёма уселся на обледенелую ветку берёзы, впиваясь в их ритмы. Из разговора стало ясно: Антон идёт к Кате. Он идёт чинить телевизор.
Мимик летел за ними, перескакивая с крыши на крышу, пока они не зашли в подъезд. Он уже собирался нырнуть в форточку, но вдруг всё его существо напряглось.
Взгляд.
Он был обжигающим, почти физически осязаемым. Сёма резко развернул голову на сто восемьдесят градусов. Там, на опушке леса, за рядами серых тополей, на него смотрели глаза. Они не пугали - они вызывали интерес. В этом взгляде не было приказа, которому Мимик обязан был подчиниться, ведь он не принадлежал этому лесу. Это был вызов, наглое приглашение, которое пробудило в нём любопытство хищника. Его плоть отозвалась на это притяжение не из покорности, а из желания узнать, кто осмелился за ним наблюдать.
Мимик посмотрел на окно квартиры. Там был Антон. Раз «особенный» рядом с Мамой, значит, она в безопасности - так решила его простая логика. Он тяжело взмахнул крыльями и понёсся в чащу, навстречу этому навязчивому вниманию.
Глаза вели его в самую глубь леса, туда, где снег пах старой смертью. Он вылетел на ту самую поляну, где пробудился. Там было четверо. Они стояли кругом, неподвижные, как изваяния из грязи и шерсти. Девочка в маске Лисы - Мимик узнал её по запаху гнили и залежалого цитруса. Рядом с ней возвышалась массивная фигура в маске Медведя, от которой разило сырым мехом и немытым телом. Ещё двое: Волк и Сова.
Дети выглядели почти безобидно в своих шубках, но запах выдавал их с потрохами. От них пахло лесом, но не живым, а тем, что гниёт под опавшей листвой. В их телах не было человеческого ритма; их сердца бились медленно, тяжело, как удары молота в глубокой шахте.
Сёма почувствовал, что форма зверя здесь больше не нужна. Он опустился в центр круга. Трансформация была тихой: чёрные перья всосались в кипящую серую массу, кости с сухим треском удлинились, и спустя мгновение перед ними стоял беловолосый мальчик в синем свитере.
Дети в масках обступили его плотным, удушающим кольцом. Они не двигались, но Сёма каждой порой своей искусственной кожи чувствовал, как сотни невидимых игл их взглядов впиваются в него, прощупывая структуру его плоти. Воздух на поляне застыл, превратившись в ледяной кисель, пропитанный едким запахом залежалой хвои, сырого меха и того самого сладковатого душка разложения, который не могли скрыть нарядные детские шубки.
- Видите? - Алиса сделала шаг вперед, и её маска лисы ехидно качнулась. Голос её был тонким и ломким, как хруст наста под тяжелым сапогом. - Я же говорила. Он не наш.
Мальчик в маске волка - низко, утробно зарычал. Звук вибрировал в самом центре груди Мимика, заставляя его собственные связки непроизвольно напрячься. Совушка, склонив голову под неестественным, почти изломанным углом, добавил своим скрипучим шепотом:
- От него пахнет железом. Бетоном и домом. Этот запах режет мне ноздри, как битое стекло.
Медведь, возвышавшийся над остальными серой бесформенной глыбой, тяжело и влажно засопел. Его правая лапа в меховой рукавице была неестественно поджата к животу. Сёма видел, что движения этого существа лишены человеческой легкости - они были тяжелыми, механическими. Под маской зверя скрывался Бабурин - точнее, та биологическая оболочка, что от него осталась. Если бы не характерная раненая кисть, Мимик мог бы и не узнать этот кусок «испорченного мяса», который теперь служил лишь сосудом для чего-то более древнего.
- Он жестокий! - пробасил Медведь, и в его голосе послышалась обида капризного ребенка. - Он лапку мне повредил! Хозяин очень недоволен!
Мимик стоял идеально прямо, его лицо оставалось мертвенно-спокойной маской. Но внутри него работали другие чувства. Он не смотрел на них - он слушал. Тук-тук. Тук-тук. Ритмы их тел были отвратительными. Это не была четкая чечетка человеческого сердца или мерный стук зверя. Это был грязный, липкий гибрид, где одна жизнь пожирала другую, не в силах до конца её переварить. Но они были живыми. А значит - потенциально съедобными, хоть запах гнили и отбивал всякий аппетит.
Сёма перевел взгляд на Алису. Её глаза за прорезями маски пульсировали лихорадочным желтым огнем.
- Что вам нужно? - спросил он. Его голос, который он так тщательно настраивал все эти дни, прозвучал чисто и твердо. Слова выходили из него ровными, лишенными тепла, как осколки льда.
Алиса невольно дрогнула. Её пушистый хвост на шубке нервно дернулся.
- Ого… Ты даже говорить научился! Почти как настоящий мальчик, - она подошла ближе, и запах тухлых цитрусов ударил Сёме в лицо. - Что нам нужно? Всё просто, Чужак. Убирайся отсюда.
Когда она произнесла последние слова, её голос внезапно упал на несколько октав, превратившись в грубый, скрипучий рокот, будто заговорила сама старая, умирающая ель.
- Да! - Волчик оскалил картонные зубы маски, из-под которой вырвалось облачко серого пара. - Вали, пока я тебе не пере-р-р-регрыз горло!
- Пока я не раздавил тебя лапой, как жука на паркете! - добавил Медведь.
- Пока я не выклевал тебе твои ясные, пустые глазки! - поставила точку Совушка, резко захлопав рукавами-крыльями.
Мимик никак не отреагировал на угрозы. В его понимании они были слабой, подтухшей прикормкой. Он знал, что может превратить их всех в кровавый фарш за несколько секунд.
- Нет, - коротко ответил Сёма. - Я не уйду.
Он медленно развернулся, решив, что этот разговор больше не дает ему никакой полезной информации. Звери за его спиной взорвались яростью. Волчик и Медведь уже припали к земле, готовясь к рывку, но Алиса вскинула руку, останавливая их.
- Не хочешь уходить из-за девчонки, да? - бросила она ему в спину.
Мимик замер. Одно это слово - «девчонка» - заставило его плоть под синим свитером мгновенно напрячься. Он медленно, с тягучей грацией обернулся. От него начала исходить такая тяжелая, липкая аура угрозы, что даже воздух вокруг него, казалось, потемнел. Но звери на удивление оставались спокойными.
- А ты знаешь одну считалочку? - Алиса ехидно склонила голову набок. - Для медведя, для лисы… зайчик кушать принеси.
Мимик впился взглядом в прорези её маски.
- К чему ты клонишь?
Лиса засмеялась - тонко, надрывно, задыхаясь от собственного веселья, оголяя ряд слишком острых, человеческих зубов.
- Ну не знаю… Скоро сам поймешь, Сёмочка. Очень скоро.
Она сделала приглашающий жест, и звери один за другим начали растворяться в темной чаще, словно их фигуры были сотканы из самого тумана. Сёма остался стоять на пустой поляне один. Тишина леса теперь казалась ему издевательской. В голове, точно заезженная пленка, крутилось: «Зайчик кушать принеси… кушать принеси…».
И тут его прошибло озарение. Чистый, биологический разряд тока пронзил его суть. МАМА!
Антон. Белоголовый парень. Заяц. Он сейчас в доме. С Мамой. Считалочка была не угрозой - она была констатацией факта.
Мимик не стал тратить время на трансформацию в волка. Он рухнул на четыре лапы, его тело с влажным, торопливым хлюпом сложилось, и через секунду в небо ударил крупный черный ворон. Он летел на пике своих физических возможностей, его крылья со свистом рассекали морозный воздух, а в горле клокотал неоформленный крик.
Когда он достиг пятиэтажки, в поселке уже стояла непроглядная, мертвая ночь. Он спикировал к знакомому окну на третьем этаже и замер в воздухе, едва не забыв махать крыльями.
Окно в комнате Кати было разбито вдребезги. Острые осколки стекла усыпали снег внизу, поблескивая в свете фонаря, как мертвые чешуйки. Внутри комнаты гулял ледяной ветер, раздувая шторы.
Мимик влетел внутрь. На полу, среди осколков и разбросанных книг, он заметил перья - не свои, серые и жесткие, пахнущие Совушкой. И тяжелые, грязные следы от ботинок, ведущие к окну. Кати не было.
Ярость. Это не было человеческим гневом. Это был биологический коллапс. Его оболочка начала давать критический сбой. Правый глаз мальчика выкатился из орбиты, повиснув на тонкой жиле, из боков ворона начали беспорядочно вылезать человеческие пальцы, тут же втягиваясь обратно с противным чмоканьем. Тело набухало, покрывалось влажными багровыми буграми, кости со скрежетом перестраивались в гибридные, уродливые конечности - смесь птицы, человека и зверя. Его трясло от жажды убивать, рвать, проглатывать целиком каждого, кто посмел коснуться его единственного смысла жизни.
Он пулей выпрыгнул в разбитое окно, даже не заботясь о маскировке. Уродливая тень пронеслась над двором и скрылась в лесу. Сёма пытался найти след. Ни ритма сердца, ни теплового следа - лес будто стер все признаки её существования.
Мимик в своей непонятной форме, меняющейся каждую секунду, бегал по чаще как безумный. Он сносил плечом деревья, разрывал когтями вековые пни в поисках хоть какой-то зацепки. Он хрипел, его пасть была раскрыта на четыре стороны, обнажая тысячи вибрирующих игл, с которых капала вязкая черная слюна.
Внезапно его ноздри дернулись. Слабый, едва уловимый аромат.
Клубника.
Сёма сорвался с места, превратившись в серый размытый блик. Он вылетел на небольшую проплешину. Там, в снегу, лежал маленький кожаный кошелек. Тот самый, который Катя всегда носила в кармане куртки. Он был холодным, но всё еще хранил её запах, смешанный с запахом её недавнего страха.
И больше ничего. Никаких звуков. Никаких «тук-тук». Только звенящая пустота зимней тайги.
Мимик замер над кошельком. Его тело начало снова бесконтрольно раздуваться, мышцы вздувались как пузыри кипящей смолы. На спине лопнула кожа, обнажая ряды дополнительных глаз, залитых желтым светом ненависти. Он собрал всю свою силу, всю свою пустоту и первобытную ярость в одном-единственном выдохе.
Он закричал.
Этот звук не был похож на голос человека или крик зверя. Это был рев хтонического чудовища, изначальной тьмы, у которой отобрали единственный свет. Голос рвал пространство, заставляя вековые ели трескаться, а птиц замертво падать с веток в радиусе километра. Сёма стоял посреди леса, и его единственный оставшийся на лице глаз горел обещанием мучительной смерти для каждого обитателя этой чащи.