Сёма скользнул в приоткрытую форточку бесшумным чёрным лоскутом, пахнущим морозной бездной и чужой смертью. В комнате стояла густая, вязкая тишина хрущёвки, пропитанная ароматом сонного тепла. Он мягко опустился на подоконник, и его перья с влажным, торопливым шорохом втянулись в серую кошачью шкурку.
Он посмотрел на кровать. Катя спала. Её дыхание было глубоким, мирным, без единого всплеска того липкого ужаса, который раньше заставлял её метаться под одеялом. Сёма замер, прислушиваясь к её ритму. Тук-тук... тук-тук... Раньше этот звук был его единственным маяком. Раньше, когда страх грыз её изнутри, она искала его, звала его, прижимала к себе как единственный щит. Теперь она справилась сама.
В этот момент Сёма почувствовал нечто пугающее. В груди, там, где он старательно имитировал человеческое сердце, возник холодный, неподъёмный ком. Это не был голод и не была ярость. Это была тягучая серая пустота, которая сдавливала лёгкие, мешая дышать. Ему стало… грустно. Сёма не знал этого слова, но он чувствовал, что его нужность Маме начала таять, как первый снег.
Три человека. Три жизни, растворённые в его нутре. Маньяк в гараже, Бабурин в лесу, и тот Вова, чей вкус почти стёрся из памяти. С каждой каплей поглощённой крови, с каждым украденным обрывком чужой памяти его собственная суть мутировала. Он перестал быть чистым зеркалом. Он начал чувствовать эхо тех эмоций, что когда-то принадлежали его добыче, и эта новая способность причиняла ему почти физическую боль.
Сёма свернулся клубком в ногах Кати, но его дополнительные глаза под мехом не закрывались до самого рассвета, следя за пляской теней.
Утро прошло по заученному сценарию: звонок будильника, лязг ключей, механический поцелуй мамы в макушку дочери. Катя ушла в школу, погладив Сёму между ушей лишь вскользь. Дверь закрылась, оставив его один на один с нарастающим дискомфортом. Это непонимание - «что со мной?» - терзало его сильнее, чем любой лесной хищник.
Он знал только одно место, где правда не пряталась за масками.
Мимик снова стал вороном. Полет вглубь тайги занял почти два часа. Крылья налились свинцом, мороз кусал глаза, но Сёма упрямо греб воздух, пока впереди, над кронами вековых елей, не показался знакомый столб сизого дыма.
Он приземлился у порога кельи, чувствуя, как кости с хрустом раздвигаются, возвращая форму мальчика. Дверь поддалась легко. Внутри пахло ладаном, старым воском и чем-то вечным. Монах стоял в углу, перед потемневшими иконами. Бледный свет свечей отражался в его белых, слепых глазах, делая их похожими на две полные луны. Его губы шевелились, рождая тихий, рокочущий шепот.
- Проходи, Симеон, присаживайся, - не оборачиваясь, произнес старец. Голос его был сухим, как шелест страниц древней книги. - Я закончу молитву и подойду.
- Как ты понял, что это я? - прохрипел Мимик. Его голос в этой сакральной тишине прозвучал как скрежет камня по льду.
- В этом лесу много шума, дитя, - монах наконец перекрестился и медленно повернулся. - Звери рычат, ветер воет. Но ты… ты приносишь с собой тишину, которая кричит. Такой тяжелый груз не спрятать за птичьим крылом.
Сёма сел за грубый деревянный стол. Он вслушивался в остатки молитвы, пытаясь понять смысл этих странных ритмов. «Отче наш… и не введи нас во искушение…» Монах подошел к печи, снял закопченный чайник и налил в жестяную кружку дымящийся травяной отвар.
- Выпей, - старик пододвинул кружку. Мимик посмотрел на темную жидкость, но не шевельнулся. - Итак, создание Божье, что заставило тебя проделать этот путь?
- Я не знаю, что со мной, - Сёма положил ладони на стол. Они были безупречно бледными. - Я сделал то, что должен был. Я съел монстра, который хотел убить… любимого моей Мамы. Я убрал помеху.
Он замолчал, глядя на свои руки, будто ожидая, что на них проступит скрытая черная жижа.
- Но мне больно здесь, - он ткнул пальцем в середину груди. - Внутри как будто застрял острый сук. Он царапает меня при каждом вдохе. Я сделал всё правильно, но я чувствую… ошибку.
Монах долго молчал, вглядываясь своей слепотой в саму суть гостя.
- Тебя гложит совесть, Симеон. Ибо нарушил ты закон Божий. Одну из главных заповедей "Не убий".
Мимик нахмурился, его брови сошлись к переносице в мучительном усилии осознания. Он не понял слов монаха.
- Совесть? Закон? Я не знаю этих слов.
- Совесть - это невидимый судья, - голос монаха стал тише и суровее. - Ты нарушил заповедь: «Не убий». Ты погасил искру жизни, которую не ты зажигал. И теперь эта искра жжет твое нутро. Тебя терзает Дух Святой, свидетельствуя о твоем преступлении. Ты хотел стать человеком? Вот ты и становишься им через муку. Человек - это не форма лица, Семён. Человек - это способность страдать за то, что ты совершил.
- И что мне с этим делать? - Сёма подался вперед, его зрачки сузились до точек. - Как вытащить этот сук?
Старец грустно улыбнулся, и в его белых глазах отразилась бесконечная жалость к этому чудовищу, обретающему душу.
- Никак. Это лекарство, которое нельзя выплюнуть. Ты можешь только принять эту боль. Нести её, как крест. Когда меня терзала совесть, я молился о прощении. Но Кому будешь молиться ты? Попробуй хотя бы… больше не окроплять свои руки кровью. Может быть, тогда шум в твоей голове утихнет.
Сёма резко встал.
- Ясно... - в его голосе прорезались нотки первобытного хищника. - Зря я думал, что ты поможешь.
Он пошел к выходу, его движения снова стали резкими, механическими. Монах даже не вздрогнул. Он спокойно допил свой чай и тихо произнес вслед уходящему:
- До скорой встречи, Симеон.
Сёма не обернулся. Выскочив на мороз, он с яростью сорвал с себя человеческую оболочку. Кости хрустнули, кожа лопнула, выпуская наружу черные перья. Он взмыл вверх, в серое, равнодушное небо. В его глотке всё еще стоял горький вкус Бабурина, а в голове, точно проклятие, билось новое, колючее слово - совесть. Он еще не понимал, что этот невидимый камень будет тянуть его ко дну сильнее, чем вся тяжесть съеденных им тел.
Сёма летел, тяжело прорубая крыльями застывший, точно засахарившийся воздух. В его голове, как ядовитые насекомые, копошились слова монаха: «Совесть… Нарушил закон… Нести как крест». Эти звуки не имели для него ясного смысла, но они ощущались как физическая тяжесть, как комок мокрой глины, застрявший в горле, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть.
Внезапно небо над тайгой изменилось. Оно не просто потемнело - оно приобрело цвет мутного, мертвого глаза. Пошел снег. Сначала это были ленивые, крупные хлопья, но уже через минуту мир захлебнулся в ревущем белом хаосе. Ветер ударил Сёму в грудь с такой силой, что его полые птичьи кости едва не треснули. Мимик, чье тело обычно идеально подстраивалось под любую стихию, вдруг почувствовал себя крошечным и беспомощным. Метель была неправильной. Она не просто дула - она старалась его раздавить, забивая ноздри ледяной крошкой и вырывая перья с корнем.
Не в силах сопротивляться ярости неба, ворон камнем рухнул вниз. Еще в падении его плоть начала лихорадочно перестраиваться. Влажный хлюп, костяной треск - и из глубокого сугроба вынырнул серый волк. Сёма встряхнулся, его жесткая шерсть мгновенно покрылась колючим инеем. Он намеревался продолжить путь к поселку, ориентируясь на запахи, но метель стерла всё. Видимость упала до расстояния вытянутой лапы. Мир превратился в белое, воющее ничто, лишенное верха, низа и смысла.
- Сёма-а-а… - донесся сквозь стон ветра тонкий, до боли знакомый голос.
Мимик замер, его серые волчьи уши чутко дернулись, ловя малейшие колебания воздуха. Звук не ложился на привычную сетку координат; он был вязким и искаженным, точно шел из-под толщи ледяной воды или пробивался сквозь плотные слои ваты. Сёма резко повернул голову вправо, выискивая источник среди сосен, но голос мгновенно переместился, ударив по барабанным перепонкам уже слева. Он крутанулся на месте, взрывая лапами наст, пытаясь поймать ритм этого зова, - и снова звук, теперь уже пугающе близко, прямо за спиной. Мимик почувствовал, как невидимое ледяное дыхание коснулось его загривка, обжигая холодом кожу под шерстью. Голос Мамы прозвучал так отчетливо и жутко, будто она стояла вплотную и шептала ему прямо в ухо, хотя вокруг не было ничего, кроме беснующейся белой стены.
- Сёма-а-а! Помоги мне! Мне страшно!
Это был ритм Мамы. Тот самый «клубничный» запах, который был для Сёмы единственным законом реальности. Ведомый нерассуждающим инстинктом, он сменил форму. Волк осел, кости с хрустом выпрямились, и посреди бури встал бледный мальчик в синем свитере. Он бросился на звук, проваливаясь в снег по пояс, задыхаясь от ледяной пыли.
Вдруг белая пелена перед ним пошла рябью, истончилась, и из самой гущи ледяного вихря выступил силуэт. Катя. Она стояла всего в нескольких шагах, и в этом хаосе её фигура казалась пугающе четкой. Она была без куртки, в одной тонкой школьной форме, которая облепила её тело, как погребальный саван. Девочка судорожно обхватила себя руками, её пальцы, посиневшие от лютого мороза, впивались в собственные плечи до белых пятен. Лицо её приобрело землисто-серый оттенок, кожа натянулась на скулах, сделав её похожей на оживший труп, а на ресницах и губах застыл тяжелый, колючий иней. Но самым страшным были глаза. Раньше колючие, властные и живые, теперь они превратились в две бездонные воронки, в которых застыл мертвенный, запредельный ужас - такой глубокий, что в нем не осталось места для узнавания. Она смотрела сквозь Сёму, и её взгляд высасывал из него всё тепло.
- Мама! - выкрикнул Сёма, пытаясь дотянуться до неё. - Что ты тут… зачем?!
- Я искала тебя, Сёма, - прошептала она, и её губы, синие от мороза, едва шевелились. - Почему ты оставил меня одну в темноте?
В это мгновение за её спиной пространство неестественно исказилось, точно треснуло старое стекло. Из метели выросла уродливая, исполинская тень. Это было существо ростом с человека, но с раздутой головой зайца. Его картонные уши были изорваны в лохмотья, а вместо лап из рукавов грязной шубы торчали длинные, желтые когти, с которых капала черная слизь. Монстр-заяц издал утробный, клокочущий рык и рванул прямо на Катю.
Мимик не раздумывал. Мама была в опасности. Мир должен был сжаться до точки удара. Его правая рука мгновенно взорвалась изнутри: кожа лопнула, мышцы раздулись в тугой, вибрирующий узел, а пальцы превратились в четыре бритвенно-острых костяных лезвия. С яростным хрипом, вложив в это движение всю свою первобытную мощь, он нанес сокрушительный удар на опережение, целясь в горло твари.
- Сёма, нет! - захлебнулся криком её голос.
Звук удара был не сухим, а влажным, хлюпающим. Сёма почувствовал, как его когти с сочным, тошнотворным хрустом входят в теплую, податливую плоть. Но это не была шея монстра.
Он стоял, тяжело и хрипло дыша, и смотрел на свою руку. Его когти прошли четко по спине Кати, вскрывая её, как консервную банку. Рваные края пуховика, клочья свитера и нежная, бледная кожа - всё это превратилось в кровавое месиво. Девочка медленно, точно в замедленной съемке, осела на снег. Из широких ран на её лопатках хлынула густая, дымящаяся на лютом морозе кровь.
Силуэт монстра за её спиной вдруг поплыл и превратился в Антона. Парень упал на колени рядом с Катей, подхватывая её обмякшее тело. Его очки перекосились, лицо было залито слезами, смешанными со снегом.
- ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, ЧУДОВИЩЕ?! - закричал Антон, и в его голосе было столько подлинного горя, что воздух вокруг, казалось, стал еще холоднее. - ТЫ УБИЛ ЕЁ! ТЫ САМ ЕЁ УБИЛ!
Сёма опешил. Он смотрел на свою лапу, с которой на девственно белый снег капала свежая, манящая и одновременно ужасающая кровь. Запах крови Мамы - сладкий, клубничный, родной - ударил ему в ноздри. Обычно для него это означало еду, победу, насыщение. Но сейчас внутри него что-то оборвалось. Его сердце - та искусственная мышца, что он создал внутри - забилось так быстро и больно, что в груди стало тесно. Дыхание сбилось, превратившись в рваный, скулящий хрип.
- Я… я не… - промямлил он, пытаясь сделать шаг вперед, чтобы исправить, зашить, вернуть всё назад.
Но на его глазах и Антон, и истекающая кровью Катя начали рассыпаться. Они не умирали в человеческом смысле - они просто таяли, превращаясь в грязный, серый снег, который тут же подхватывало и уносило ледяным дыханием бури.
Сёма начал нервно озираться, его зрачки пульсировали, превращаясь то в точки, то в огромные черные провалы. И тут он увидел его.
Всего в паре метров, не шелохнувшись под порывами ветра, стояла его точная копия. Такой же мальчик, такой же синий свитер, такие же белые волосы. Но глаза копии были иными - в них не было детского непонимания, только бесконечная, ледяная пустота вечности.
- Посмотри на себя, - спокойно сказала копия. Голос был точь-в-точь как у Сёмы, но в нем звучала тяжесть трех тысяч лет одиночества под землей. - Разве ты похож на человека?
Сёма посмотрел на свои руки. Измененная конечность всё еще была покрыта кровью и ошметками плоти. Он выглядел как вывернутый наизнанку кошмар.
- Я… защищаю… - вытолкнул он из себя, но голос звучал жалко и неубедительно.
- Разве такое чудовище, как ты, способно защитить? - копия сделала шаг ближе, и от её присутствия снег вокруг начал чернеть. - Посмотри. Ты только что своими руками навредил ей. Ты не щит. Ты - мясорубка. Ты просто жрешь всё, к чему прикасаешься. Рано или поздно ты проголодаешься так сильно, что съешь и её. Потому что такова твоя суть. Ты - буря. А буря только поглощает.
Внутри Сёмы родилось новое, невыносимое чувство. Оно было похоже на раскаленное железо, которое медленно погружают в холодную воду его души. Это было волнение. Настоящий, человеческий страх за то, что само его существование - это угроза для единственного дорогого ему существа. Безысходность затопила его разум черной волной.
- Замолчи! - выкрикнул Мимик, хватаясь окровавленными руками за голову. - Это всё не реально! Мамы не может тут быть! Это ложь! ЛОЖЬ!!!
Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Он пытался прогнать эти образы, втянуть свои когти, снова стать маленьким, невидимым, безопасным. Он кричал в пустоту, пока его голос не сорвался на надрывный звериный вой, полный отчаяния.
Когда он открыл глаза, всё стихло. Метель исчезла мгновенно, точно её и не было.
Всё пропало. Не было ни крови на снегу, ни Антона, ни его жуткой копии. Сёма стоял на тихой лесной поляне, укрытой мягким, девственным слоем свежего снега. Бледное зимнее солнце едва просвечивало сквозь серую хмарь туч. Его руки были идеально чистыми, бледными и гладкими. Никакой крови. Никаких уродливых когтей.
Тишина была почти физически ощутимой, давящей на барабанные перепонки. И в этой тишине, откуда-то из-под земли или из самого воздуха, пролился шепот - не звук, а холодная мысль, обретшая форму:
- Спроси себя… способно ли чудовище на любовь? Или оно лишь имитирует её, чтобы не так сильно бояться своей собственной бездонной пустоты?
Сёма медленно опустил руки. Его сердце вернулось в обычный, медленный, почти незаметный ритм. Но внутри него что-то изменилось навсегда. Кошмар закончился, но яд сомнения остался под кожей. Он не понимал, что произошло, но он точно знал: в этой метели он впервые проиграл битву самому себе. Теперь он боялся своих рук больше, чем любых клыков чудовищ.