Зимние сумерки за окном окончательно загустели, превращаясь в липкую, синеватую мглу. В квартире Смирновых пахло жареным луком из соседской кухни и морозной сыростью от окна. Катя, только что вернувшаяся из школы, едва нашла в себе силы переодеться. Школьное платье с колючим воротничком полетело на стул, сменившись старой домашней футболкой и растянутыми трико. Она прошла в свою комнату и, не зажигая свет, рухнула на кровать. Пружины отозвались привычным, тоскливым скрипом, а пыль с покрывала лениво взвилась в воздух.
Мимик, который всё это время сидел на подоконнике и наблюдал за тем, как за окном качаются голые ветви деревьев, мягко спрыгнул на пол. Он бесшумно запрыгнул на кровать и медленно взобрался Кате на живот. Девочка не пошевелилась, только тяжело вздохнула, чувствуя приятную тяжесть питомца. Её ладонь сама собой легла на серую голову Сёмы, методично перебирая мягкую шерсть за ушами.
- Знаешь, Сёма… - голос Кати в пустой комнате звучал глухо и обиженно. - Полина сегодня опять… Все на неё пялились. Дура она, Сёма. Скрипачка вшивая. Терпеть её не могу. Все думают, что она какая-то особенная, а она просто кукла.
Мимик не понимал, кто такая «Полина» или что такое «икона», но он кожей чувствовал вибрацию её голоса. Эта вибрация была наполнена чем-то острым и горьким, что у людей называлось завистью. Существо замерло, впитывая этот звук, стараясь запомнить, как напрягаются мышцы её живота при каждом слове.
- Эх, Сёмыч, - Катя закрыла глаза, и в полумраке её лицо показалось совсем бледным. - Вот бы ты мог стать человеком. Настоящим. Красивым таким… Чтобы мы вместе ходили в школу. Ты бы им всем показал, где раки зимуют. Ты бы был моим единственным другом. Навсегда. Только моим.
Для Мимика, чей разум всё ещё был прост и прямолинеен, эти слова не были праздной мечтой. В его живом, жадном до обучения мозгу они прозвучали как четкое указание. Мама хочет чтобы он был человеком.
Существо резко спрыгнуло с кровати.
- Ты куда это, Сёма? - Катя приоткрыла один глаз, лениво следя за серым пятном в центре комнаты.
Мимик не ответил. Он встал посреди ковра, где свет от уличного фонаря падал узкой полосой. В его памяти всплывали образы, которые он видел за эти дни. Лица прохожих, соседей, детей… Но один образ запечатлелся особенно четко - тот мальчик из черной машины. Белые волосы, как у зайца.
Трансформация началась без предупреждения.
Это не было мгновенным чудом. Это была мучительная, живая перестройка. Катя вскрикнула и приподнялась на локтях, не в силах отвести взгляд. Она видела, как серое тельце котенка начало неестественно раздуваться. Под кожей что-то забурлило, заходило ходуном, словно внутри Сёмы ворочались десятки живых змей.
Раздался сухой, резкий треск - так ломаются в тишине сухие ветки. Это удлинялись кости, вытягиваясь и перестраиваясь в новые суставы. Мышцы натягивались до звона, а потом с влажным хрустом расходились, уступая место новым волокнам. Серая шерсть не выпадала - она втягивалась внутрь пульсирующей плоти, а на её месте прорастала гладкая, пугающе белая кожа.
Катя вжалась в спинку кровати, закрыв рот руками. Спустя несколько секунд перед ней уже не было кота. На полу копошилась груда бледного мяса, которая стремительно обретала форму. Вытянулись ноги, оформились узкие плечи. На голове, точно из ниоткуда, густым каскадом выросли ослепительно белые волосы - мягкие, как заячий пух.
Мимик не знал, что одежду можно снимать. Для него шерсть волка или шкурка зайца были единым целым с телом. Поэтому его плоть сама сформировала «одежду» - синий шерстяной свитер и темные брюки. На ощупь они были такими же теплыми и живыми, как кожа, но внешне выглядели как обычная ткань, только подозрительно ровная.
Когда всё затихло, в комнате стоял мальчик лет десяти. Он был слишком идеальным. Его лицо казалось высеченным из фарфора: ни единой поры, ни одного прыщика, ни крошечного шрама или родинки. Симметрия была абсолютной, пугающей, неживой. Большие, ясные глаза смотрели на Катю, не мигая.
Тишину комнаты прерывал только мерный, равнодушный стук настенных часов. Катя побледнела так, что стала почти одного цвета с этим мальчиком. Она смотрела на существо, которое пахло её котом, но выглядело как оживший манекен.
Первобытный ужас, который она так долго подавляла, вырвался наружу. Катя вскочила с кровати, едва не споткнувшись о край ковра, и, издав дикий, надрывный крик, бросилась вон из комнаты.
- А-а-а-а-а! - закричала она, несясь в сторону кухни. Она влетела в помещение, надеясь найти защиту у матери, но кухня встретила её мертвой тишиной и холодным блеском чистой раковины - мама ещё не вернулась с работы.
Мимик замер. Он услышал звук и тут же открыл рот.
- А-а-а-а-а! - повторил он.
Голос был точной, безупречной копией Катиного крика, но в нём не было страха - только пустая акустическая имитация. Он попытался сделать шаг за ней, пойти вслед за Мамой, как делал всегда. Но его разум, привыкший к четырём лапам или крыльям, не понял механику этой новой, неустойчивой конструкции.
Как только он перенёс вес на одну ногу, центр тяжести сместился. Колени подкосились. Мимик с тяжелым, мясным звуком рухнул плашмя на линолеум, задев головой край стола. Он барахтался на полу, беспомощно двигая руками и ногами, как выброшенная на берег рыба, не понимая, почему это огромное, неповоротливое тело не слушается его команд.
Холодный, застоявшийся воздух кухни обжег легкие Кати, но она этого не почувствовала. Её пальцы, онемевшие и побелевшие от судорожного зажима, сомкнулись на рукояти тяжелого поварского ножа. Это было старое, еще советское лезвие из углеродистой стали, которое Лидия Павловна каждое воскресенье методично доводила до бритвенной остроты. В тусклом, желтушном свете единственной лампочки над раковиной сталь матово блеснула, обещая скорую расправу.
Дрожащей походкой, прижимая локти к бокам, чтобы унять колотящееся в ребрах сердце, Катя вернулась в свою комнату.
Мальчик всё еще был там. Он барахтался на полу, запутавшись в собственных длинных, неестественно гладких конечностях. Его движения напоминали мучительные конвульсии новорожденного зверя, не знающего веса собственного тела. Идеальное фарфоровое лицо было прижато к пыльному линолеуму, а ослепительно белые волосы разметались по ковру, как пролитое молоко. При виде ножа существо замерло.
- Где он? - голос Кати сорвался на хриплое карканье. Она навела дрожащее лезвие прямо в лицо существу. - Где Сёма?! Где мой кот, ублюдок?! Что ты с ним сделал?!
Мальчик медленно, с тягучим, влажным звуком провернул шею. Его огромные глаза, лишенные привычного человеческого мерцания, смотрели на Катю с глубоким непониманием. Он не чувствовал угрозы от куска металла, для него это был лишь предмет. Но он чувствовал её страх.
Существо медленно подняло руку. Тонкие, длинные пальцы, лишенные даже намека на отпечатки или морщинки, коснулись груди. Там, под синим свитером - который был не тканью, а переродившейся, плотной кожей самого существа - не было слышно биения сердца.
- Сёма… - вытолкнул он из себя.
Голос был пугающим. Это был её собственный голос, но очищенный от всякой жизни, сухой и плоский, как старая запись на зажеванной пленке. Так говорит годовалый ребенок, который впервые пробует на вкус звуки, не понимая их веса.
- Лжёшь! - взвизгнула Катя, и нож в её руке дернулся, едва не полоснув воздух. - Мой кот маленький! Он серый и пушистый! А ты… ты… ты монстр!
- Сёма, - повторил он настойчивее, надавливая пальцем на грудь так сильно, что плоть под свитером промялась внутрь. Для него не было разницы в форме. Суть оставалась неизменной, и он не понимал, почему «мама» так злится.
Катя тяжело дышала, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Руки ходили ходуном. Её мозг лихорадочно искал выход. Бежать? В этот мороз? К кому? Кто поверит девочке с окровавленным ножом, кричащей о коте-оборотне? Её запрут, сотрут в порошок, превратят в ничто.
- Что ты здесь делаешь? Зачем ты стал… этим? - она указала ножом на его лицо.
Мимик смотрел на неё. Он видел её расширенные зрачки, видел пульсирующую жилку на шее. В его голове, лишенной эмоций, но полной инстинктов, всплывали слова из телевизора. Он медленно перевел палец с себя на Катю. Его губы, слишком розовые, похожие на свежие раны, шевельнулись с явным усилием.
- Ма-ма… - вытолкнул он первое слово, пробуя его на языке, как новую добычу. - За-щи-щать.
Катя застыла. Острие ножа медленно опустилось, едва не коснувшись ковра.
- Что?
- Ма-ма… - повторил Мимик. На его гладком лбу проступила едва заметная складка напряжения - имитация умственного усилия. - За-щи-щать. Ма-ма… за-щи-щать.
Он твердил это монотонно, как заученный приказ, как единственную программу, которую он впитал вместе с молоком и супом из рук этой девочки. Катя дико оглянулась, ища в тенях комнаты кого-то еще. Кого-то, кому предназначались эти слова. Но в комнате были только они двое и застывшая, ледяная тишина.
- Неужели… мама - это я? - прошептала она.
Мимик кивнул. Один короткий, резкий жест. Его лицо осталось мертвенно-спокойным, но в глазах зажегся огонек узнавания.
- Мама. Защищать.
Катя стояла, чувствуя, как мир вокруг неё окончательно рассыпается в труху. Она с силой ущипнула себя за предплечье, надеясь на боль, на пробуждение, на то, что это всего лишь бред от переутомления. Но боль была острой, реальной, а мальчик на полу продолжал смотреть на неё своим жутким, преданным взглядом.
Её мозг, кричал: «Убегай! Оно не человек!». Но где-то глубже, в самых темных закоулках души, зашевелилось нечто иное. Жажда власти. Если это существо - монстр и оно считает её «мамой»… Если оно готово защищать её по первому слову…
Катя медленно, преодолевая тошноту, опустила нож. Кончик лезвия со звоном коснулся линолеума. Она сделала осторожный шаг вперед. Мимик не пошевелился, он просто ждал.
- Сёма… - её голос дрогнул, но теперь в нем была сталь. - Ты можешь… уйти? Стать снова маленьким. Вернись в кота. Прямо сейчас.
Мимик послушался мгновенно.
Обратная трансформация была еще более отвратительной. Человеческое тело начало стремительно опадать, словно из него выпустили всю кровь. Кости с сухим, дробным хрустом втягивались внутрь, свитер и брюки - живая, теплая ткань его плоти - растворялись, превращаясь в густую серую шерсть. Мгновение - и на том месте, где только что сидел фарфоровый мальчик, на полу лежал маленький серый котенок. Он встряхнулся, избавляясь от остатков человеческой формы, и издал тихое, невинное «мяу».
Катя почувствовала, как ноги превращаются в вату. Она рухнула на кровать, выронив нож. Металл со звоном ударился о пол.
- А-ху-еть… - выдохнула она, закрывая лицо руками.
Она сидела так несколько минут, слушая, как бешено колотится сердце. Мимик, не теряя времени, легко запрыгнул на кровать. Он подошел к ней и осторожно, почти бережно, коснулся её колена своим мокрым носом.
Катя убрала руки от лица. Она посмотрела на котенка - на это маленькое существо, в котором дремала мощь леса и холод бездны.
- Ты… ты всегда был таким? - прошептала она.
Мимик ответил коротким «Мяу».
- Ты понимаешь меня? Каждое слово?
Снова «Мяу».
- Но ты не можешь говорить, когда ты такой… - Катя нервно усмехнулась, понимая абсурдность своего положения. - Животные связки не тянут, да?
Кот склонил голову набок, издав звук, похожий на вздох. Катя взяла его за загривок - кожа была плотной и удивительно прочной - и пересадила в старое кресло.
- Ладно. Сё… Семён. Давай еще раз. Стань тем мальчиком. Пожалуйста.
Мимик замер. Снова этот влажный, тошнотворный хруст, движение чего-то огромного под тонкой кожей, стремительный, рывкообразный рост. Пять секунд - и в кресле, чинно сложив бледные руки на коленях, сидел беловолосый ребенок. Он смотрел на Катю, ожидая команды. Его лицо было идеальным, лишенным пор и изъянов, а в глубине зрачков отражалась вся тьма этой зимней ночи.
В комнате завис тяжелый, едкий запах озона и горелой шерсти - побочный эффект недавней перестройки плоти. Фарфоровый мальчик сидел в кресле, замерев в той же позе, в какой его застала трансформация. Его ладони, идеально гладкие и лишенные линий жизни, неподвижно лежали на коленях. Катя сидела напротив, чувствуя, как по спине ползет липкий холод. Нож, брошенный на ковер, тускло отсвечивал в полумраке, напоминая о том, как зыбка грань между хозяином и добычей.
- Ты… ты можешь сказать что-то еще? - Катя заговорила шепотом, боясь спугнуть эту звенящую тишину. - Кроме своего имени и того, что ты «мама»?
Мимик медленно, с едва слышным хрящевым звуком, качнул головой. Отрицание было слишком резким, механическим. Его речевой аппарат, скопированный с её собственного, был как новенький инструмент в руках того, кто не знает нот.
- Значит, только три слова… - Катя нервно закусила губу до крови. - А учиться ты можешь? Понимаешь, что я говорю?
Мальчик кивнул. Глаза его, огромные и пустые, как два черных зеркала, впились в её лицо. В них не было мысли, только бездонная, жадная готовность впитывать всё, что она даст.
Катя поднялась, стараясь не смотреть на его слишком правильное лицо. Она подошла к книжному шкафу и вытянула старую, пожелтевшую от времени азбуку. Книга была из её раннего детства - с заляпанными страницами и запахом старой бумаги. Она раскрыла её перед существом. Красная буква «А» в окружении картинок с арбузом казалась здесь чем-то кощунственным.
- Смотри. Это «А». Повтори: А-а-а.
Мимик замер. Он смотрел на красное пятно на бумаге, потом на её губы. Катя видела, как в глубине его горла что-то зашевелилось - мышцы и связки подстраивались под нужную частоту. Раздался тихий, влажный щелчок, и вдруг из уст мальчика вырвался звук.
- А-а-а.
Голос был пугающе чистым. Это был не просто звук - это было зеркальное отражение Катиного голоса, до мельчайших обертонов. Мимик не просто повторил букву, он скопировал силу, вложенную в этот выдох.
Катя вздрогнула. Её брови поползли вверх.
- Ты… ты повторил. Так быстро?
- А-а-а, - снова произнес Мимик, и на этот раз звук был громче и увереннее. Он уловил принцип. В его живом, пластичном мозгу связи выстраивались со скоростью лесного пожара. Он не понимал значения символа, но он понял механизм подражания.
Катя со вздохом захлопнула книгу. Поразительная легкость, с которой он схватывал сложные человеческие навыки, не радовала её - она пугала. Он считал её своей матерью. Но надолго ли хватит этой преданности? Что, если он проголодается по-настоящему?
Мысли прервал резкий, спазматический звук из собственного живота. Катя замерла. От страха и напряжения она совсем забыла, что в желудке со вчерашнего вечера ничего не было. Голод был единственным, что связывало её с этим существом.
- Ладно. Пойдем поедим. Может, на сытый желудок я перестану так трястись.
Она развернулась и вышла в коридор. Но едва она успела сделать пару шагов к кухне, как за спиной раздался тяжелый, влажный удар. Грохот был таким, будто на пол рухнула туша забитого скота.
Катя влетела обратно в комнату. Мальчик лежал на полу, распластавшись на линолеуме в нелепой, изломанной позе. Его руки были подогнуты под туловище, а белые волосы разметались, как снег на грязной дороге.
- Сёма! - она замерла в дверях. - Ты что… ты ходить не можешь?
Мимик приподнял голову. В его взгляде не было боли - он не знал, что это такое - только немое подтверждение. Его тело было лишь слепком, формой без содержания. Он знал, как стоять, подражая статуе, но сложнейший механизм человеческой походки был для него недоступен. Он не чувствовал равновесия, не понимал, как переносить вес.
В голове у Кати вспыхнула неожиданная, почти радостная мысль: «Он беспомощен». Если этот монстр не может сделать и шага, значит, он не может за ней погнаться. Он - её пленник в этом фарфоровом теле. Страх отступил, уступив место холодному расчету.
- Давай обратно, - скомандовала она, и в её голосе прорезались властные нотки. - Стань котом. Так ты хотя бы не падаешь.
Мимик послушался. Снова этот тошнотворный звук - хруст перемалываемых костей и всхлипывание перестраиваемой плоти. Через несколько секунд серый котенок бодро вскочил на лапы и, вильнув хвостом, проскочил мимо Кати в коридор.
На кухне было холодно. Катя достала из морозилки последнюю рыбину - мелкого речного окуня с колючими плавниками и застывшим, мутным глазом. Она швырнула его в миску Сёме.
Сама она дрожащими руками наложила в тарелку макароны-рожки. Они были холодными, слипшимися в одну серую массу. Сверху она положила разрезанную сосиску.
Мимик принялся за еду. Это зрелище завораживало своей жестокостью. Его челюсти просто втягивали её в себя. Раздался резкий, сухой хруст - окунь лопнул под давлением, чешуя разлетелась по тарелке, а кости перемалывались с такой скоростью, что звук напоминал работу камнедробилки. Секунда - и на тарелке не осталось ничего. Даже пятен слизи. Мимик облизнул мордочку и уставился на Катю, ожидая продолжения.
Катя ела свои макароны, глядя в стену. Она вспомнила, как он точно так же съел рыбу вчера, и из её горла вырвался нервный, сухой смешок. В этой пустой квартире, в этом сером поселке, она делила трапезу с существом, которое могло бы стереть её в пыль, если бы хотело.
Когда тарелка опустела, в прихожей раздался звук, заставивший Катю вздрогнуть. Поворот ключа. Мама вернулась.
Катя быстро сгребла тарелки и запихнула их в раковину. Она вышла в коридор, стараясь придать лицу выражение обычной подростковой скуки. Лидия Павловна снимала пальто, её лицо в свете тусклой лампочки казалось совсем серым.
- Катя? Ты почему такая бледная? - мать пристально посмотрела на неё, поправляя выбившийся локон.
Мимик, сидевший у ног Кати, преданно замурлыкал, потираясь головой о её щиколотку. Самый обычный, милый котенок.
- Всё в порядке, мам, - Катя отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается. - Я пойду к себе, уроков много.
Она развернулась и почти бегом скрылась в комнате, Сёма тенью скользнул следом за мгновение до того, как дверь закрылась. Катя прислонилась лбом к холодному дереву двери. Тайна внутри комнаты становилась всё более огромной, всё более опасной, и она чувствовала, как этот «Сёма» на полу становится единственным, кому она теперь может доверять в этом холодном мире.