— Что ты такое говоришь?
Ли Чонхён не мог скрыть кислой физиономии. Требовать, чтобы он ничего не делал, когда у него впереди гора работы, не имело абсолютно никакого смысла.
— Если я с сегодняшнего дня перестану что-либо делать, кто станет выполнять работу? Хен, как бы ни был автоматизирован наш мир, ты же прекрасно знаешь, что студийный ПК все еще забит свежими файлами, которые только и ждут прикосновения Чонхёна!
— Я знаю. Твоя роль огромна. И все же нельзя, — твердо произнес Ким Иволь. Он вовсе не выглядело так, будто отпускал саркастичные шуточки, призывая того трудиться усерднее.
— Чего?
— Даже в студию не ходи. Сонбин и я сами разберемся с подготовкой к концу года. Просто сосредоточься на командных репетициях.
Ким Иволь вел себя так впервые в жизни. Раньше Ли Чонхён частенько донимал его жалобами на то, что у него не пишется музыка или никак не удается поймать нужный вайб.
Всякий раз Ким Иволь использовал метод кнута и пряника, помогая Ли Чонхёну отыскать хоть какое-то решение. Он еще ни разу не отмахивался от него и не предлагал забросить дело, если тому не хотелось работать.
Он что, намекает, будто мне пора перестать вести себя как ребенок?
С какой стороны ни посмотри, могло показаться, что все это время Ли Чонхён просто страдал фигней. Неужели Ким Иволь пытался сказать, что этому времени пришел конец?
Впрочем, останься он в школе без академического отпуска, сейчас он как раз учился бы на выпускном курсе.
— Ты переживаешь, что я не уложусь в дедлайн? Да, сроки поджимают, и я понимаю, почему ты волнуешься, хен. Но все не так плохо! Я просто немного поныл. Поскольку я часто так делаю, я думал, вы особо не обращаете внимания. Мне следовало подумать об остальных участниках, которым вечно приходится меня слушать. Простите… Я больше так не буду.
Ли Чонхён искренне извинился, сбросив игривый тон. Он говорил максимально честно, чтобы недоразумение не разрослось.
Ким Иволь покачал головой:
— Ты никогда нам не ныл. Это даже нытьем-то назвать нельзя. К тому же, даже если ты немного жалуешься, потому что тебе тяжело, это не повод отказывать тебе в банальном выслушивании. Посмотри, сколько ты делаешь для группы.
— Тогда почему… — голос Ли Чонхёна затих.
Ким Иволь тихо вздохнул и ответил:
— Ты выгорел.
Причина оказалась банальной. Неужели он устроил такую драму всего лишь из-за выгорания? Ли Чонхён сдержался, стараясь читать атмосферу, но с губ чуть не сорвался сухой смешок.
— И из-за этого такая паника! Хён, ты слишком сильно переживаешь. Разве любой спад рабочей скорости считается выгоранием? — освободившись от напряжения, Ли Чонхён попытался отшутиться. — Да даже если и выгорание — разве это конец света? Жизнь нынче тяжелая у всех, так что подобных людей пруд пруди. Ты же сам говорил, хен, что современное общество жестоко и все офисные работники поголовно выгорают. Пусть мы не можем наполнить их энергией, но делать жизни фанатов еще труднее точно не стоит!
— Верно. Общество жестоко.
— Вот именно? — Ли Чонхён поднял голову с яркой улыбкой.
Однако выражение лица старшего брата, на которого он смотрел снизу вверх, оставалось мрачным. С затененным лицом, словно забывшим, как улыбаться, Ким Иволь произнес:
— И все же, Чонхен-а, если запустить выгорание, оно убивает людей.
Его сухой голос эхом отдавался в ушах. Хотя в комнате находились не они двое, в гостиной повисла долгая тишина.
Даже не глядя на остальных, он понимал: все смотрят на него. Рука Ким Иволя, все еще державшая его за лицо, была невероятно холодной.
— Твой разум ломается. Если просто ждать, пока все наладится само собой, станет слишком поздно. Именно поэтому нельзя. Даже если ты не понимаешь, послушай меня на этот раз.
— Ты вечно твердил, что будешь прислушиваться ко всему, что я говорю. С чего вдруг такие перемены?
Его обида была глубокой. Он ведь еще даже не пропустил дедлайны, но чувствовал, будто его уже загоняют в какое-то странное состояние. Ли Чонхён попытался возразить, но все было без толку.
— Я поступаю так именно потому, что прислушивался к твоим словам. Это ты сейчас меня не слушаешь.
— ......
— Потому что до человека в состоянии выгорания ничего не достучится.
Сказав это, Ким Иволь встал непреодолимой стеной. Он не собирался брать свои слова назад. Перед лицом этого непоколебимого старшего брата Ли Чонхён не мог сделать ничего, кроме как отступить.
Ли Чонхён не в силах был скрыть растерянность. Его дрожащие глаза выдавали его с головой. Когда ему велели идти умываться и отдыхать, Ли Чонхён с неохотой поднялся с места.
Черт, почему я просто сидел сложа руки, когда прекрасно видел, что пацан ведет себя странно?
В голове пульсировало. Как вообще описать это сложное чувство?
Мне не стоило просто наблюдать со стороны, наивно полагая, будто парень всего лишь слегка одинок. Ли Чонхён был тем самым участником, который тащил spArk за шкирку назад, когда они вели себя как сборище отщепенцев в индустрии развлечений.
Пусть результаты порой оставляли желать лучшего, перед камерой Ли Чонхён всегда выкладывался на полную.
Когда такой человек перестает концентрироваться даже перед объективами и начинает жаловаться на скуку, следовало сразу осознать всю серьезность ситуации.
Нельзя было отмахиваться после просмотра единственной прямой трансляции с коллегами, думая, что раз пока он держится нормально, то можно просто посидеть и подождать.
То же самое касалось и работы. Ли Чонхён всегда честно говорил, когда дела шли хорошо или когда он намертво застревал на месте. Мне стоило заметить неладное гораздо раньше, когда он вел себя столь двусмысленно во время совещаний.
Мне следовало насторожиться, когда он почти ничего не ел, ссылаясь на отсутствие аппетита, и лишь болтал языком.
Перед глазами то и дело всплывал образ Ли Чонхёна, не осилившего и половины порции риса, не говоря уже о целом блюде.
Даже заказывая то, что ему нравилось, Ли Чонхён едва притрагивался к еде, выдавая жалкие отговорки вроде нежелания трапезничать в одиночестве.
«...Я давно уже так питаюсь. Вес особо не набираю. Моя конституция изначально была другой, но когда я становлюсь слишком чувствительным, все идет наперекосяк».
Господин Хан Гаун говорил то же самое. Человек, обычно не склонный к подобному, из-за стресса вдруг начал съедать в разы меньше. А увеличение порций после того, как господин Хан Гаун наконец обрел душевное спокойствие, выражалось в лучшем случае в одном суши-ролле.
Самое главное — сигнал тревоги прозвенел куда раньше, и он был настолько очевидным, что теперь казалось просто смешным осознавать это только сейчас. Он и остальные просто закрыли на это глаза.
Мне нужно было усадить его перед собой и поговорить в тот самый момент, когда этот чуткий засранец даже не заметил подмены кошелька своего друга.
Того самого кошелька, который Кан Киен купил на пару с Ли Чонхёном в знак их дружбы, а потом потерял. Эту вещицу, которую младшие вечно таскали с собой, spArk знали настолько хорошо, что любой Спарклер или даже случайный магл узнал бы ее с первого взгляда.
Зная, насколько дорог этот предмет, они пустили в ход все доступные средства, чтобы раздобыть точно такой же, но…
Все участники spArk сошлись во мнении, что покупка абсолютно новой вещи не обманет Ли Чонхёна. Потертый вид и мельчайшие отличия в строчке давно стали им до боли знакомы.
Даже без подписанных имен участники безошибочно определяли, чей кошелек кому принадлежит. Ли Чонхён не мог не заметить разницу.
Именно поэтому они намыливали и мяли кошелек снова и снова. Пусть оригинал был утерян, они изо всех сил старались воссоздать точную копию из своих воспоминаний.
То, что все пятеро в едином порыве взялись состарить кошелек, удалось лишь потому, что его первоначальный вид четко отпечатался в памяти каждого; и всё же, как Ли Чонхён мог не отличить вещь, которую помнили даже окружающие?
С его-то въедливым взглядом он не мог не узнать ее. Как человек, подмечающий любые несостыковки в случайных словах, умудрился пропустить столь гигантскую разницу?
Впрочем, Ли Чонхён до сих пор не догадывался, что кошелек Кан Киена заменили на новый. Он был настолько поглощен попытками удержать людей рядом с собой, что у него просто не осталось сил обращать внимание на что-либо еще.
Глупо было пускать все на самотек со словами «наверное, пронесло» лишь потому, что Ли Чонхён в последнее время вел себя тихо. Он наивно полагал, будто достаточно просто заполнить пустующее пространство.
Обычно он только и делал, что распинался о гениальности Ли Чонхёна, и тем не менее даже не задался вопросом, почему тот вдруг упустил деталь, известную всем остальным. Мне было до одури стыдно.
С каких пор все пошло под откос?
Я мысленно перебирал моменты, когда чувствовал, что с ним что-то не так.
Тот раз, когда он не вынес и полдня одиночества, без конца названивая участникам и не находя себе места?
Или когда его глаза покраснели при виде Пак Джуву, появившегося на телеэкране и без колебаний вступившегося за младшего брата?
А может, когда в сеть слили фотографии из моей поездки на Ханган, и он сломя голову примчался домой с работы, чтобы заключить меня в объятия?
Подозрительных моментов набралось столько, что впору было запутаться. В день, когда MYTH устроили цирк с моими фото, Ли Чонхён сам во всем разобрался и бросил лишь то, что просто расстроен.
Даже говоря это, он не повернулся ко мне лицом. Так что я не видел его выражения. С какими чувствами Ли Чонхён заявлял, что понимает меня, хотя сам в итоге не мог даже поднять головы?
Я до сих пор не знаю истинной причины. Придется поговорить с ним по душам.
Неудивительно, что он не может писать музыку.
Когда его туннельное зрение сузилось от тревоги, ни о какой концентрации на работе не могло быть и речи. Раз его душа не знала покоя, вполне естественно, что человек, и без того помешанный на командной работе, полностью потерял мотивацию писать сольник.
Когда его шатало от потери стабильности даже в состоянии покоя, как вообще идея выступать в одиночку могла казаться привлекательной?
Ли Чонхён был главным композитором группы, отвечавшим за создание песен, а не кем попало со стороны. Если бы он не писал музыку сам, выпуск альбома на основе сторонних треков выглядел чем-то из области фантастики.
Этого не приняли бы ни сам Ли Чонхён, ни фанаты.
Иными словами, до тех пор, пока Ли Чонхён не сочиняет песни, его сольный альбом никогда не увидит свет. Так что осознавал он это или нет, но в каком-то уголке его души подсознательное нежелание браться за музыку выглядело вполне логичным.
Давным-давно, еще в бытность обычным офисным работником, я запомнил стикер с автограф-сессии Ли Чонхёна, бывшего айдолом даже тогда.
Типичная записка для фансайна, куда фанатка пишет вопрос, приклеивая его к альбому, а айдол оставляет ответ вместе с автографом.
Под вопросом о том, чем бы он хотел заняться в свободный выходной, значились варианты: «С комфортом прогуляться по людным местам» и «Тихо отдохнуть в уединенном месте». Ли Чонхён выбрал второй пункт — тихо отдохнуть в уединенном месте.
Если раньше он сбегал во времена стажировки или переводил дух в межсезонье, отдыхая до тех пор, пока кожа не покроется загаром, то нынешний Ли Чонхён был лишен и этой возможности.
В памяти всплыл образ Ли Чонхёна, запертого в одиночестве в крошечной комнатке и сочиняющего треки еще до того, как он успел сменить школьную форму на взрослую одежду.
Если уж давать такому парню время на отдых, то поступать правильно означало позволить ему отдохнуть именно так, как он сам того желал больше всего.