Плохие новости вечно сваливаются все разом, — и Ли Чонхён не стал исключением. Всё началось с того, что от нового ювелирного бренда пришло предложение о контракте.
Ли Чонхён несколько лет был эксклюзивным лицом марки Linys. В ювелирном бизнесе их общая история сплетена столь прочно, что при одном упоминании Ли Чонхёна автоматически вспоминался Linys, а при виде Linys в памяти всплывал Ли Чонхён.
Они разделяли множество воспоминаний, созданных за долгие годы совместной работы. Когда Ли Чонхён стал ведущим музыкального шоу, Linys отправили в его гримерку праздничный торт.
Ли Чонхён то и дело публиковал в ленте повседневные фотографии с продукцией Linys, подавая прекрасный пример того, каким должен быть идеальный амбассадор. Снимок, где Ли Чонхён широко улыбается, держа в руках подаренный Linys букет, получился настолько мастерским, что я даже поделился им в своем BubblePop.
И хотя человек мог удерживать контракты в разных категориях вроде моды и украшений, заключать эксклюзивные соглашения сразу с несколькими брендами из одного сектора было нельзя.
Чтобы начать сотрудничество с новой компанией, ему пришлось бы завершить отношения с Linys. Для Ли Чонхёна, питавшего глубокую привязанность к бренду, чьим лицом он являлся, это прозвучало как гром среди ясного неба.
Агентство же стремилось перевести его на уровень повыше. И хотя Ли Чонхёна связывали крепкие узы доверия с Linys, которые разглядели его истинный потенциал еще в бытность новичком, руководство компании резонно полагало, что продолжать контракт с не вполне премиальным брендом — значит впустую растрачивать его взлетевшую до небес рыночную стоимость.
Естественно, соглашение, поддерживавшееся лишь из преданности с давних времен, оказалось обречено на расторжение.
Среди множества добродетелей, которым Ким Иволь учил своих айдолов, особое место занимало правильное отношение к рекламодателям. Он утверждал, что, берясь за съемки в коммерческом ролике, артист обязан хотя бы изучить ассортимент компании.
Будучи парнем сообразительным, Ли Чонхён заучил наизусть всё: от истории бренда до основных линеек продукции. Он помнил рекламные слоганы и сезонные ключевые слова, вплетая их в посты в соцсетях в самые подходящие моменты.
Ему была уготована судьба модели с безупречной репутацией. Разумеется, он прекрасно ладил с представителями брендов.
И всё же расставаться с маркой, к которой он так привязался, пришлось именно сейчас. Слишком масштабные перемены обрушились слишком внезапно. Оказавшись посреди стремительного водоворота, Ли Чонхён потерял почву под ногами и дал слабину.
Он наивно полагал, что подобное прекратится, как только команда стабилизируется. Их снова шестеро, никто и помыслить не смеет об уходе, а значит, бояться больше нечего.
Все наслаждались проведенным вместе временем. Разве он, так сильно любивший группу, не должен был чувствовать то же самое?
Рядом с Ли Чонхёном стояли бесчисленные фанаты, горячо поддерживавшие его и весь коллектив. Впереди ждало множество сцен вместе с товарищами по группе. А прямо за углом поджидал сольный проект, где он мог бы воплотить любые задумки.
И тем не менее он не чувствовал счастья. Ему не было весело.
Даже ожидая полноценного камбэка всей группы с полноформатным альбомом, он не испытывал предвкушения от самого процесса. Ему хотелось пропустить мучительные правки и бесконечное терпение, перепрыгнув сразу на сцену, где его ждали фанаты.
Стоило ему представить, как он поет, на лице вроде бы должна была появиться улыбка, но сейчас, сидя в собственной комнате, он не мог заставить уголки губ подняться даже на миллиметр.
Его руки дрожали.
Стоит ли ему отправиться в студию тайком от Ким Иволя?
Если именно создание результатов дарило ему шанс ощутить вкус победы, Ли Чонхён был готов на всё, лишь бы приблизить этот момент.
До того отчаянным он был. До того сильной была его тревога. Он по-прежнему не понимал, что именно заставляет его чувствовать себя столь неупокоенным.
Стоило ему замереть на месте, не в силах сделать хоть что-то, как зазвонил телефон. Пришло длинное сообщение от матери, не выходившей на связь уже довольно давно.
Мать:
[Я слышала, ты взял академический отпуск. Я думала, у тебя хоть капля здравого смысла в голове, но я разочарована. Неужели ты и правда думаешь, что знания останутся в голове, пока ты прохлаждаешься? Наверное, ты зазнался, потому что на тебя свалилось богатство, в миллионы раз превышающее твои реальные усилия. Если бы ты не поступил в Сеульский университет, то хотя бы познал, что такое настоящая нужда. Зря я тогда послушала твоего отца и не стала вмешиваться.]
Хотя он прочел текст на одном дыхании, Ли Чонхён зачем-то перечитывал каждое предложение снова и снова. И хотя слова вонзались в него, словно кинжалы, он намеренно пережевывал их в памяти.
Давно ли он взял этот академический отпуск?
С чего ей разочаровываться, если именно она велела ему убираться, заявив, что ничего от него не ждет?
Гнев, замаскированный под обиду, тяжелым грузом придавил Ли Чонхёна. Пока он тяжело отдувался под этим давлением, пальцы Ли Чонхёна зацепились за невидимую нить.
Стоило ему ухватить кончик и потянуть, как следом потянулась целая вереница сплетенных воедино эмоций.
Дело было вовсе не в том, что айдол-деятельность как-то ущемляла его из-за пропуска учебы — нет, Ли Чонхёна вечно преследовала какая-то иррациональная тревога.
Академический отпуск принес телу физический комфорт, но на душе скребли кошки, словно он совершил преступление. Сбежав с криками, что будет жить так, как хочет сам, он всё равно панически боялся материнской критики, которая могла прилететь в любой момент.
Ощущение кризиса из-за пренебрежения семейными желаниями переросло в жгучую спешку: он во что бы то ни стало должен был выдавать результат. Ли Чонхён продолжал гнать себя на сцену и в студию, и лишь сейчас осознал, что занимался этим всё последнее время.
И даже цепляясь за участников, потому что ему банально нужны были люди рядом, он чувствовал нехватку этого тепла и устремлялся к зрительским овациям.
Стоило ему сойти со сцены, как он с головой уходил в работу, чтобы как можно скорее запустить следующий промоушен, словно подсел на трудоголизм и одобрение со стороны. Ли Чонхён прекрасно понимал, откуда берется эта жажда.
Мать:
[Тебе обязательно делать то, что ненавидит твоя мать, чтобы почувствовать себя удовлетворенным?]
Он хотел признания. Он хотел доказать, что способен жить достойно, не поступаясь своими принципами. Ведь он так сильно любил мать, что не мог заблокировать ее номер, несмотря на то, что за всё время она не прислала ему ни единого ласкового слова.
Пусть он и не желал в этом признаваться, даже после заявления, что проживет прекрасно и без семьи, в глубине души он все еще тешил себя надеждой на перемену в отношении старшего брата и отца.
Ли Чонхён видел, как Пак Джуву органично влился в семью своих тети и дяди. Он знал, что при встрече всех родственников Кан Киена стоял такой шум, будто в студии снимали развлекательное шоу.
Ему доводилось слышать телефонные звонки, предназначенные для Чхве Джехо. Он ощущал присутствие двойника Чон Сонбина, незримо вплетенное в их будни. А когда Ким Иволь нашел свою старшую сестру, его переполняла чистая радость.
У Ли Чонхёна не было такой семьи. Не было матери, гадающей, как он поживает, отца, готового просто поболтать с Ли Чонхёном, старшего брата, с которым можно поддерживать связь, или младшего, с которым они делили бы воспоминания о повседневности.
Сидя в одиночестве, он был абсолютно один. Никто не тянулся к Ли Чонхёну как к родному человеку.
Клин вонзился в его и без того разрывавшееся от давления сердце. Его грудь, пронзенную острием, словно разорвало изнутри с громким хлопком.
Ли Чонхён никак не мог ответить на сообщение с требованием приехать домой на выходные.
До самых выходных Ли Чонхён только и делал, что валялся в постели, убивая время. Он ел, когда чувствовал голод, и пропускал приемы пищи, стоило этому желанию исчезнуть.
— Хочешь, я включу тебе документалку? — предложил Кан Киен.
Он отказался. Самое пребывание в бодрствующем состоянии отнимало слишком много сил.
Остальные участники тоже периодически заглядывали к нему в комнату. Не приходил только Ким Иволь. Наверное, из-за чувства вины за то, что вел себя с ним так холодно ранее.
Ему хотелось, чтобы Ким Иволь наконец усмирил свою мягкотелость — перестал так сильно переживать за других и ходить на цыпочках даже после того, как поступает правильно ради их же блага.
Лежа на кровати, Ли Чонхён тупо уставился в стену, погрузившись в тяжелые думы. Большую часть его мыслей занимала семья. В голове снова и снова звучали слова, услышанные в последний день его визита домой.
«Если собрался жить вот так, делая всё что вздумается, проваливай.»
И Ли Чонхён ушел. Шагнув за порог, он больше ни разу не оглянулся. С тех пор минуло пять лет.
Ли Чонхён лишь изредка пересекался с отцом или старшим братом на нейтральной территории, но за пять лет он не видел мать ни разу.
Хотя он вихрем вылетел из дома после слов о том, что ему никогда не стать айдолом, Ли Чонхён все равно поступил в университет. Он не забросил учебу даже после получения заветного уведомления о зачислении.
Он делал то, что хотел, и то, чего делать совсем не желал. Даже повернувшись спиной к семье, Ли Чонхён так и не обрел абсолютную свободу. Даже завоевав награду или триумфально завершив концерт, Ли Чонхён оставался совершенно один, и ему было некому позвонить.
Пока я живу, ни о чем особо не задумываясь, то, что думает моя семья… не имеет абсолютно никакого значения.
Еще недавно он жил, практически напрочь забыв о существовании родственников. На редкие сообщения Ли Сухуна он то отвечал, то просто оставлял их без внимания.
Если в какой-то день на него накатывала волна обиды на Ли Сухуна, он даже не открывал чат, а если ему становилось интересно, как там брат, он просто спрашивал об этом.
До того момента его обида была просто колоссальной. Он ненавидел и родителей, и брата. Именно поэтому, когда он выступал в школе Ли Сухуна в качестве приглашенного артиста, он намеренно вел себя вызывающе.
Зная, что это может заставить Ли Сухуна чувствовать себя неловко, он оставлял лазейку для того, чтобы ситуация превратилась в хаос.
Ему казалось, что так станет легче. Ким Иволь, наблюдавший за выходками одержимого злостью Ли Чонхёна, просил его так не делать. Он призывал не рубить с плеча, предупреждая, что в конце концов пострадает он сам.
Тогда Ли Чонхён не до конца понимал слова Ким Иволя. Он недоумевал, зачем тот останавливает его сейчас, когда он наконец-то смог выплеснуть накопившуюся боль. Он просто промолчал, потому что безоговорочно верил: Ким Иволь всегда на его стороне.
Ли Чонхён молча уставился на однотонные обои. В тишине комнаты раздавались лишь звуки его собственных вдохов и выдохов. Вокруг царила глухая тишина — совсем как в той студии, где он привык запираться один.
Даже ведя себя дерзко со старшим братом и не проявляя интереса к тому, появится ли младший в гримерке, раны Ли Чонхёна не затягивались. Даже когда отец лично пришел на его концерт, особой радости он не испытал.
Ему казалось, что разлуки с ними будет достаточно, но неразрешенные эмоции снова и снова бурлили внутри.
Ли Чонхён по-прежнему ненавидел свою семью. Даже спустя годы те жестокие слова ни капли не стерлись из памяти.
Ему хотелось отгородиться от дома, который казался бы идеальным, если бы из него убрать лишь его самого. Он мечтал стать для них совершенно чужим человеком — ровно так, как они сами того желали, — чтобы их пути больше никогда не пересекались.
И все же он продолжал любить свою семью. Как бы отчаянно он ни цеплялся за карьеру айдола, отказаться от истинных чувств он не мог. Эти противоречивые эмоции терзали Ли Чонхёна изнутри.
Перед самым словом «семья» Ли Чонхён снова потерпел поражение. Предчувствие того, что в этой битве ему никогда не одержать победу, наполняло его душу беспросветным отчаянием.