Остаточное тепло медного гвоздя давно рассеялось, но Му Цинвань все еще прижимала палец к карте дворца на столе. Серебряная игла торчала в точке старого колодца, а ее кончик мелко дрожал, отражая ледяной блеск в глубине глаз хозяйки. Она не сдвинулась с места и не сомкнула глаз. Удары барабанов четвертой стражи тонули в щелях между кирпичами пола, а поднятый ветром угли за окном метались, прежде чем опасть на землю.
Она достала из рукава медный гвоздь: узор из цветов сливы был вырезан на нем чрезвычайно глубоко, а края от частых прикосновений стали гладкими и блестящими. Это был тот самый тайный знак, оставленный Ханьмэем перед уходом, единственная вещь, способная вернуть его вновь. Протянув гвоздь Цютан, Му Цинвань произнесла негромко, но твердо:
─ Отнеси это к старому убежищу у северной стены, передай стражу и скажи лишь одно: «Клинок вернулся в ножны».
Цютан кивнула, запахнула полы одежды и бесшумно растворилась в темноте.
Му Цинвань повернулась, сдвинула старый шкаф в углу спальни и вытащила оттуда железный ларец. Его крышка покрылась ржавчиной, но замочная скважина оставалась подозрительно гладкой, выдавая то, что ее отпирали регулярно. Проведя подушечкой пальца по сердцевине замка, она собрала тончайший слой порошка – это была порошковая пыль Гу, оставленная Байчжи, которая при соприкосновении с живым человеческим дыханием чуть заметно синела. Если ночной гость у западной угловой башни не был мертвецом, он не мог не оставить следов.
Она без лишних слов вернула ларец на прежнее место.
Близилась третья стража, когда из двора донесся шуршащий звук. То были не шаги, а ползущее тело, волочащее по сухой траве какой-то тяжелый груз. Мгновение спустя в нише собачьего лаза зашевелилась земля, и в узкую щель влез один человек, тащивший на спине другого. Тот, кто шел впереди, был облачен в черные одежды, а его наплечник покрывали следы ожогов – это был Ханьмэй; у него за спиной висел седой старик с пепельным лицом и струйками крови в уголках рта, чье дыхание едва теплилось.
Ханьмэй бережно опустил старика на землю и опустился на колено:
─ Мастер доставлен. Три месяца он прятался в ритуальном зале, питаясь бумажным пеплом, чтобы не умереть с голоду; сегодня утром его следы обнаружили, и когда я перехватил убийц, он уже был при смерти.
Му Цинвань присела на корзины и приложила пальцы к его носу. Нить дыхания была тоньше паутины. Вытащив из прически нефритовую шпильку, она легко полоснула себя по пальцу, уронив каплю крови прямо на губы старика.
Едва кровь коснулась горла, старик судорожно вздрогнул и распахнул глаза. Зрачки его были расфокусированы, но, казалось, он что-то узнал, и из глубины его горла вырвался хриплый звук:
─ …Юэ…
─ Кто заставил тебя делать маски? ─ спросила Му Цинвань неторопливо, но чеканно.
Старик тяжело задышал, выплевывая сгусток черной крови, и, вскинув дрожащую руку, начертил кровью на земле иероглиф «Юэ», в точности повторявший тот, что был на обгоревшем клочке бумаги из Холодного дворца. Губы его задрожали:
─ Старшая принцесса… три года назад… прислала людей… с приказом изготовить лицо… точь-в-точь как у той служанки… чтобы даже родинка… совпала без ошибки…
Взгляд Му Цинвань стал острым.
─ Она говорила… что родинка в правом углу глаза… это родимое пятно… ее нужно скопировать… без малейшего сдвига… ─ старик тяжело задыхался, и с каждым словом его грудь вздымалась всё сильнее. ─ Они использовали живую шелкопрядовую кожу, накладывая ее на лицо… она повторяет движение мышц… это не подделка… это «замена из человеческой кожи»… тайное искусство Южных Земель… срезанное с лиц живых людей… выдерживаемое в сосудах с лекарствами… готовое через семь дней…
На этих словах его глаза внезапно расширились, словно он узрел нечто ужасное, и обе руки судорожно вцепились в землю:
─ Она узнает… она говорила… кто выдаст тайну… чью душу сожрут насекомые Гу…
Му Цинвань стремительно прижала его запястье, приложив осколок Фениксова венца к его пульсу. Теплая волна хлынула внутрь, дыхание старика немного выровнялось, а взгляд стал яснее.
─ Кто принимал работу? ─ снова спросила она.
─ …Кормилица из свиты цзеюй Шэнь… каждое седьмое число месяца приносила лекарство… меняла кожу… ─ старик с трудом приподнял руку, указывая на собственный правый уголок глаза. ─ Прямо здесь… наклеено… выглядит как настоящее… но оно живое… оно шевелится…
Он попытался приподняться, его взгляд упал на лежавший на столе угольный карандаш, и он потянулся к нему. Му Цинвань подала ему бумагу, и он дрожащей рукой нарисовал крошечную родинку: расположение оказалось выверенным до мелочей, а края были чуть изогнуты, словно выросли от рождения.
─ Вот здесь… ─ он ткнул ногтем в бумагу. ─ Нельзя ошибиться… за ошибку убивали… раньше я сделал три штуки… все оказались недостаточно похожи… их уничтожили… я – последний…
Кончик грифеля замер, оставив на листе длинный черный росчерк.
Старик запрокинул голову, в его горле заклокотало, белки глаз закатились, и последнее дыхание растворилось в воздухе.
Му Цинвань сжала угольный рисунок – бумага еще хранила тепло его пальцев. Она долго смотрела на нарисованную родинку, храня молчание. То не было случайностью или совпадением. Старшая принцесса строила планы загодя, и двойник был не один – они образовывали многоуровневую цепь подмен, готовую смениться в любой момент. Та служанка цзеюй Шэнь с родинкой в углу глаза вовсе не была настоящей, она являлась заготовленной заранее пешкой.
Она медленно поднялась, аккуратно словила угольный рисунок и вложила его между страниц тома «Канона ядов». На полях уже пестрели многочисленные пометки, оставленные Байчжи, к которым теперь прибавился листок с точечным чертежом и пояснением: «Правый угол глаза, на расстоянии трех долей от края, овальная, слегка наклонная».
Она взяла кисть и нанесла на карту дворца пунктирную линию: начинаясь от западной угловой башни, она шла через старый колодец к ритуальному залу за городом и в конце концов упиралась в особняк герцога Чжэньго. На конце линии был поставлен кружок с иероглифом «Юэ» внутри.
Ханьмэй, стоявший в тени, тихо спросил:
─ Что прикажете делать дальше?
─ Следить за той «служанкой» из окружения цзеюй Шэнь, ─ голос Му Цинвань звучал холоднее инея. ─ Если в один прекрасный день ее родинка сдвинется, изменит цвет или отпадет, это будет означать смену подставного лица. Заметь тот момент, кто входил в дворец Чжаоян и кто передал весть.
Ханьмэй кивнул:
─ Твой слуга понял.
─ И еще, ─ она помедлила. ─ Вернувшись туда, закопай этот медный гвоздь на три чи под землей на старом северном посту. Если от меня не будет вестей в течение трех дней, уводи людей и ищите новое укрытие.
Ханьмэй на мгновение засомневался, но всё же принял медный гвоздь и спрятал его за пазуху.
Он наклонился, взвалил на плечо тело мастера, действуя плавно и осторожно, будто боясь потревожить покой ушедшего. Как только его силуэт скрылся в дверном проеме, Му Цинвань негромко бросила:
─ Постой.
Сняв с запястья серебряный браслет, она протянула его: ─ Если встретишь Байчжи, передай ей это. И передай мои слова: «Татуировка с цветами сливы требует крови того же источника, иначе чары Гу не разрушить».
Ханьмэй взял браслет, кивнул и выскользнул за дверь.
В комнате осталась лишь она одна.
Язычок свечи качнулся, масло подходило к концу. Она вернулась к столу и раскрыла «Канон ядов», задерживая взгляд на угольном рисунке. Проведя пальцем по контуру родинки, она вдруг замерла.
Она резко подняла голову, глядя на то место, где только что стояла Цютан. Там лежал старый коврик с прожженным краем, сквозь который проглядывала щель в половицах. И в этот миг, когда Цютан закатывала рукава, чтобы взять медный гвоздь, на ее левом запястье блеснул рубец – в точности повторяющий по форме и расположению ту самую родинку с рисунка.
Она остолбенела.
То была не родинка.
То был ожог.
Она помнила, что на запястье ее сестры Му Цинюань оставался след от огня в виде полумесяца. Цютан говорила, будто в ту страшную ночь госпожа Цинюань сама бросилась в пламя, чтобы вручить ей половинку нефритовой подвески. Но теперь очертания и глубина этого шрама не во всем совпадали с отметиной на теле сестры.
Неужели…
Она уже хотела подняться, как снаружи раздался легкий стук.
То были не шаги, а резкий звон металла о каменную кладку.
Она моментально захлопнула «Канон ядов» и задвинула его в тайное отделение. Огонь свечи затрепетал, и последний луч света упал на ее лицо, твердое и резкое, словно высеченное из камня.
Сидя за столом, она не шевелилась.
За окном брезжил рассвет, предвещая скорое утро.