С утра у пацанов был очередной бзик, теперь уже про ножи.
Как ни с того ни с сего, весь лагерь начал меряться, потому что у кого какой клинок. Будто от этого зависело вообще всё: статус, уважение, ранг в иерархии и так далее.
На вершине пищевой цепочки была финка НКВД. Если у тебя была такая, то ты автоматически становился кем-то вроде местной легенды. Даже неважно, как ты ей пользуешься — просто наличие внушало уважение.
На втором месте был нож-ухорез. Сам по себе он казался стрёмным, словно из лагеря строгого режима, но пацанам почему-то нравился.
Третье место занимал якутский охотничий нож. Его уважали то ли за форму, то ли за корни, честно говоря, я не вникал. У каждого был свой фетиш.
У меня был китайский мультитул без имени. В нём была сломанная крестовая отвёртка, нож с тупым кончиком и открывашка, которая вечно заедала. Но он свою работу делал: консервы резал, винты крутил, и меня это устраивало. Если честно, всё это соревнование с ножами казалось туповатым. Нож — он и есть нож, главное, чтобы резал. Однако оказалось, что за каждым ножом стоял какой-то мем.
Те, кто пришёл с нами ещё с корабля, окончательно обжились. Им нашли работу, в основном сбор всего съедобного, что ещё можно было найти в округе. Лагерь разросся почти вдвое, так что вроде бы хорошо: люди, движуха, как будто жизнь идёт.
Однако по факту ничего не менялось. Жратвы больше не стало, точнее, стало меньше на всех.
Мясо и рыба теперь попадались только если повезёт, и тогда достанется всем, если кто-то реально что-то дотащит. Всё остальное: фрукты, овощи, корешки — приходилось собирать по крупицам, потому что другого выхода просто не было.
Начали вылезать дармоеды. Кто-то из бывших воинов, кого сняли с боевых задач. Кто-то из собирателей, которых заменили. Формально всё по-тихому — никто в открытую не бугуртит, но глаза всё чаще бегают, разговоры всё тише.
На словах все было спокойно, никто не бузил, но мы-то видели: глаза бегают, шёпотом переговариваются, на общий котёл смотрят с обидой.
Нужно было что-то решать. И быстро. Лагерь пух, а ресурсов — наоборот.
Первым делом решили сходить к нашим соседям в ту деревню, у которых мы раньше обменивали брагу на овощи, рис и куриные яйца. Местные в округе держались кучками, старались особо ни во что не лезть, но барыжили бодро. У них было своё хозяйство — простое, но работающее. Поля, огород, несколько теплиц, козы, куры. Но после ЭМИ у них всё встало, как и у всех: трактора — мёртвые, мотопомпы — не заводятся, даже банальная электросушилка — хлам. Они выживали по старинке, вручную, и уже реально не справлялись.
Мы вышли с предложением.
— Мы вас крышуем. От бандитов, от заблудших мародёров, от прочей швали. За это — регулярные поставки еды. И часть наших — те, кто без дела — помогут вам на земле. У вас рабочих рук не хватает, у нас — едоков слишком много. Взаимовыгодно.
Староста, кстати, оказался не глупым человеком. Посоветовались со своими, дал согласие. Им, правда, деваться особо некуда: раньше они сбывали продукцию в ближайшие городки, но теперь связи обрублены, никто ничего не покупает, склады забиты, урожай пропадает. А мы — хоть и дикие с виду — но структура у нас есть. Порядок, охрана, система. Так что они согласились.
С утра казалось, что жизнь налаживается — а на самом деле, у кого не повезло, падали вниз почти мгновенно.
Арсений, который раньше был коучем и каким-то инфоцыганом, теперь стал чистильщиком сортиров. Объедки — его новый рацион. Никто особо с ним не заговаривал, чтобы не стать таким же опущенным. Его обходили стороной, как будто просто касаться его было опасно для репутации.
Опуститься — теперь это было проще простого. Одно неосторожное движение, одна неловкая ошибка — и тебя уже в упор не замечают, с тобой не здороваются, над тобой угорают. Пока что это выглядело как шутки, но учитывая, что один такой уже был, наверняка скоро будет ещё кто-то.
Хуже всего, что за Арсением закрепили дежурных — надзирателей из тех, кто раньше сидел на его подписках, тусовался с ним на яхте. Теперь они стояли по очереди и жёстко контролировали его. Как в Стэнфордском эксперименте — когда власть развязывает руки, и те, кто раньше были равны, становятся палачами.
Надзиратели не щадили Арсения, каждый старался проявить особую жестокость, чтобы показать, кто тут теперь главный. И чем сильнее ломали его, тем меньше шансов было выбраться обратно.
Вся эта атмосфера висела над лагерем, как тёмная туча. Было понятно: падать сейчас — очень опасно, а подняться обратно почти невозможно.
Среди народа начали появляться странные жалобы — тряска в теле, учащённое сердцебиение, бессонница. Тот парень, который стал вторым врачом, сразу же поднял тревогу.
— Это эпидемия! — заявил он, глядя серьёзно. — Тропическая лихорадка, или что-то похожее. Надо срочно принимать меры!
Слухи расползались быстро, паника набирала обороты. Всё больше и больше людей начинали жаловаться на похожие симптомы. Даже собрали совет — чтобы понять, что делать.
Я вышел к толпе, чтобы попытаться их успокоить.
— Ребята, успокойтесь, — сказал я. — Всё гораздо прозаичнее. Эти симптомы — не лихорадка и не эпидемия. Это отравление препаратом йодида калия, который вы всё ещё принимаете с самого начала.
Все посмотрели на меня с недоверием.
— Помните, вы жрете этот препарат для защиты от радиации? Вот он и накапливается. Отравление йодом — характерные симптомы именно такие: тряска, сердце, нарушение сна.
— Посмотрите на все признаки — всё сходится.
Шёпот пошёл по толпе, кто-то задумался, кто-то начал проверять свои запасы препарата. Паника понемногу стала стихать, но тревога осталась.
Второй док, Лёха, после моего объяснения явно потерял ко мне доверие. Начал активно искать повод придраться — мол, ты это не умеешь, это не знаешь. Но я не давал ни единого повода усомниться в своей профкомпетенции.
Странный он был пацан, Лёха. Казалось бы, кайфуй, лечи людей, а нет — обязательно нужно мешать и себе, и мне.
Ну и хуй с ним, думал я, но потом случился реальный залёт.
Лёха сам попросился пойти на вылазку вместо меня — типа, докажу, что я круче. Только вот группа, в которой он был, наткнулась на вооружённых ребят. Были потери с нашей стороны, но и у тех тоже — и явно они не горели желанием ввязываться в разборки с нашей шайкой.
А Лёха? Вместо того чтобы оказать полевую помощь, впал в истерику от характера травм у одного из пацанят. У того был открытый травматический перелом, огнестрельное ранение. Вместо того чтобы грамотно наложить жгут и остановить кровь, он проморосил. В итоге тот пацан просто вытек.
Потом Лёху повели к шаману. Формально — просто разобраться, что к чему, но по факту это было как суд. Шаман умел задавать вопросы так, что ты сам начинал себе копать яму. Он не орал, не пугал, просто смотрел, молчал, кивал — и человек сам начинал всё рассказывать.
Так и вышло.
Лёха сдулся моментально. Сначала мямлил, потом понесло. Оказалось, он даже не фельдшер. Ни разу. Учился где-то, не доучился, но запомнил пару терминов, наблатыкался по верхам, выучил пару движений и под это косил. Просто хотел быть нужным, важным, типа "я врач — значит, особенный". Понтовал, врал, лез в первую линию, а в итоге из-за него пацан вытек, хотя мог бы выжить.
Я тогда охуел, честно. Сидел и просто переваривал.
Мне тоже прилетело. Не кулаком, но по ответственности. Мол, раз ты у нас типа главный по медицине — будь добр, теперь всех проверяй. Каждый, кто говорит, что он врач — пусть докажет. Хочешь анатомию, хочешь практикой — но профпригодность отныне на тебе. Охуенно, спасибо, Лёха.
Самого его подвязали к дереву. Не как в фильмах — ни креста, ни показухи. Просто за руки и за ноги, чтоб не рухнул от боли. Сначала выдали кулаками — без лишних слов, чисто по факту. Потом оставили висеть. Несколько дней. Я приходил смотреть, чтоб не умер — пульс, давление, раны.
Сказать, что он сломался — ничего не сказать. Когда нет ни воды, ни движения, а каждый день над тобой пролетают мухи, и никто не здоровается — это разъедает сильнее кулака. И, по правде говоря, я не видел, чтоб хоть один человек хотел за него вписаться. Ни одного.
Но были и новости получше.
Один из тех, с кем наши столкнулись — сдался. Без боя. Его не убили, потому что, во-первых, он сложил оружие сразу, во-вторых — пацаны поняли, что ему лет пятнадцать от силы. Молодой совсем. Как оказалось — сирота, деревню его спалили, мать с отцом при нём убили, и пацан просто пошёл с той бандой, потому что идти больше было некуда. Его даже особо не приняли — давали жрать, но никто там его своим не считал.
Сейчас он у нас в плену. Тихий, голодный, не дерзит. Просто сидит и смотрит. У него в глазах не страх, а какая-то бездна. Как будто всё уже пережил, и ему даже больно не интересно.
Я не знаю, что с ним будем делать. Может, пристроим. Может, научим. А может — он просто исчезнет, как и многие тут.
Пацана звали что-то вроде Амирул. Мы сперва не могли запомнить, пацаны называли его просто Мирка. Он говорил мало, ел — ещё меньше. Первое время думали, что просто боится. А потом оказалось — он впитывает.
Когда начали расспрашивать, он вдруг как прорвался. Без эмоций, почти как репортаж. Словно выдал из себя всё, что копилось. И то, что он рассказал — было важнее, чем весь его мешок с амуницией.
В Индонезии за последние месяцы вырисовалась жёсткая расстановка.
Первая сила — “Anjing Hitam”, по-местному “Чёрные Псы”. Это бывшая криминальная братва. До ЭМИ — торговля дурью, похищения, сутенёрка, рэкет. Всё по классике. Но после падения сетей они адаптировались быстрее всех. Оружие — было. Схемы — были. Каналы, связи, запугивание — отработано годами.
Они быстро подмяли под себя пригороды и порты. Сначала шли только за провиантом и бабами, потом начали ставить посты, подбирать молодых, накачивать, учить. Их логика была проста: если нет закона — мы и есть закон. Работорговля вернулась, как будто её никогда не отменяли.
Вторая сила — мы их прозвали Иностранный Легион.
Это уже другая история. По словам Мирки, вначале это была просто кучка выживших. Бывшие американские пенсионеры, австралийские рейнджеры, британские инструкторы, случайные туристы, кто приехал на серф, да остался с автоматом. Их объединяло одно — дисциплина и опыт.
Сначала держались отдельно, охраняли свой периметр. Но потом начали расти. Приняли принцип: “Ты с нами — соблюдаешь правила. Не соблюдаешь — иди нахуй”. У них была чёткая структура, распределение обязанностей, блоки по медицине, технике, снабжению. Их не интересовали разборки на местности — они строили свой маленький порядок. Но когда к ним полезли “Чёрные Псы” — ответка прилетела такая, что квартал рядом с базой Легиона горел трое суток.
По слухам, у них даже были солнечные батареи и рабочая радиосвязь. Возможно, спутниковая. Некоторые из наших старших парней начали коситься — мол, может, нам стоит с ними на контакт выйти. Но никто не решался.
Мирка рассказал, что Чёрные Псы сейчас ведут активный набор — ходят по деревням, предлагают еду и защиту, но потом начинают качать права. У Легиона — наоборот, отбор. Жёсткий. Не прошёл испытания — проваливай. Но если прошёл — тебя кормят, лечат, ставят в строй.
Мы сидели у костра, слушали Мирку. Напряглись все. Даже те, кто обычно в любой жопе шутил — сидели молча, глядя в огонь. Было ощущение, что в этом лесу зрела новая сила. Третья. И имя ей мы ещё не дали. Но оно уже чесалось где-то под кожей.
Когда он закончил, Резняков поднялся. Поманил нескольких — меня, старших, тех кто с ним с самого начала. Сказал коротко:— Собираем всех. Сейчас.
Отключили диодное освещение, чтобы не палиться. Вместо него — факелы и костры. Лагерь погрузился в полутьму, пахло гарью и тревогой. Все встали полукругом, кто как: кто с ножом, кто в бронике, кто в грязной майке.
Резняков стоял по центру. У ног — Арсений, связанный, опущенный, с пустым взглядом. Символ всего старого, трусливого, продажного.
Резняков начал жёстко, сразу с надрывом:
— Ну что? Где теперь ваши блогеры, коучи, мотивационные жополюбы? Где эти умные ряхи, что учили вас как жить, как инвестировать, как “быть успешным”?
Он шагнул вперёд. Голос сорванный, хриплый, но такой, что мурашки.
— ГДЕ?! Где они, когда вы жрали тухлую рыбу? Когда ваши женщины сидели с порезанными ногами и просили воды? Когда ваши дети плакали от жары и голода?
Он указал на Арсения:
— Вот они. Ваши наставники. Вот до чего они вас довели.
Гул пошёл по кругу. Кто-то плюнул в сторону Арсения.
— Я один сказал тогда: будет ЯДИГКХА! Будет голод. Будет смерть. И только я готовился. Я делал схроны, учил пацанов, строил лагерь. И когда всё пошло по жопе — я приютил вас.
Он показал на лагерь:
— Это всё не из тиктока выросло, а из крови, боли и труда. Мною построено. Моими руками. Моей идеей.
Небо стемнело. Факелы трещали. Рядом кто-то сглотнул — так было напряжённо, что казалось, воздух загустел.
— Теперь всё. Хватит. Игр больше нет.
Лёха соврал. Пацан умер. Хороший пацан. Потому что один долбоёб захотел важности. Хватит импровизации. Хватит демократии.
Он достал флаг. Белый. Сшитый из старых простыней, вываренный, чистый. А в центре — чёрный орёл. Крылья расправлены. Сильный, хищный, мужской.
Поднял над собой, и голос стал стальным:
— Теперь мы — сила. Мы — республика.
— МУЖСКАЯ РЕСПУБЛИКА.
Голос его раскатился по лесу, как выстрел. Потом коротко:
— АВЕ МР.
Секунду была тишина. А потом как понеслось —
— АВЕ МР!
— АВЕ МР!
— АВЕ МР!
Орали как сумасшедшие. Кто-то свистел. Кто-то бил себя в грудь. В этот момент, у этого костра, в тропическом лесу — родилось что-то другое.
С этого дня началась конкретная мобилизация.
Дармоедов больше не терпели. Никто не имел права "моросить"— либо ты часть механизма, либо тебя выдавливает система. Всем начали распределять роли. Иногда — по способностям. Чаще — по нужде.
Разведка. Ежедневные вылазки по секторам, вглубь и вдоль побережья. Нужно было знать: кто где, что у кого, куда можно отступать, и где можно спрятаться.
Охрана. Дневные патрули, ночные посты. Сигнальные ракеты, петарды в кустах, колья по периметру. Те, кто раньше пялился в TikTok, теперь сидели с мачете и смотрели в темноту.
Связь. Один из пацанов починил старый радиопередатчик. Начали налаживать протоколы: приём-передача, кодовые фразы, позывные. Даже появились условные сигналы флажками — на случай полной тишины.
Строительство. Оно не прекращалось ни на час. Шатры, хижины, настилы, складские ямы, дренаж, плотины, укрепления. Кто не умел — учился. Кто умел — учил. Работали топоры, молотки, ломы. Лес вокруг был стройматериалом.
Техника. Мастера ковырялись в старых машинах, мотоциклах, генераторах. Что-то оживляли, что-то распиливали на детали.
Отбабахали пару мотоциклов, собранных из разных частей в лучших традициях дизельпанка — ржавчина, цепи, хром, бензобаки от генераторов. Орали громко, ехали страшно, но ехали. Один с коляской, вторая — с автоматной турелью из кузова пикапа.
Медицина. После истории с Лёхой к проверке подходили строго. Всех “врачей” заставили доказывать свои знания — на практике, на анатомии, на импровизации. Санитарные группы получили список задач: дезинфекция, бинты, сбор трав, сортировка воды. Теперь не было “врачей” — были медзвенья. Маленькие группы, отвечающие за конкретные цели.
Пища. Хранение, варка, делёж, охота. Кто умел ловить — ловил. Кто умел резать — резал. Кто мог просто рубить дрова и кипятить воду — тоже был нужен.
Оружие. Его чистили, чинили, модернизировали. Столяр собирал арбалеты, вытачивал метательные ножи. Стреляющих было мало, но каждый патрон теперь был как валюта.
Письмо и память. Один парень вёл журнал. Записывал, кто ушёл, кто не вернулся, кто выжил. Кто заболел,кто принёс пользу. Сначала это было по приколу. Теперь — почти как архив новой истории.
Игры закончились. Шум, хаос, свобода, всё это было в прошлом. Начиналась организация. Не диктатура, не армия, но что-то близкое.