Я всю ночь ворочался и никак не мог уснуть. То ли дело в том, что лежал почти на голой земле, к такому вообще сложно привыкнуть, то ли мысли не давали покоя. Вроде бы тело устало, за день вымотался по полной, но башка не выключалась.
По сути, я не был близок с Тёмой. Ну пацан и пацан. Без понтов, не лез вперед. Жалко? Да, конечно. Но не то чтобы прямо душу рвёт. Просто осталось какое-то стремное чувство, как будто узелок развязался, а нитка всё ещё в руке. Всё равно чувствовалось, что его не должно было не быть.
Можно ли было его спасти? Вопрос риторический. Вроде бы да, вроде бы нет. Ранение, да, тяжёлое. Но дело, возможно, было вообще не в самой травме. Может, у него с самого начала что-то не так было, какая-нибудь недиагностированная коагулопатия или скрытая фибрилляция предсердий. Сам мог и не знать, а может — знал, но делал вид, что нет. Такие ведь часто бывают — пока гром не грянет, мужик не перекреститься.
Если бы мы обратились экстренно куда-то, в местную клинику… Ну допустим. У них хотя бы был бы гепарин, уже плюс. Можно было бы минимизировать риск тромба, хоть и не исключить полностью. Хотя с таким ранением вряд ли бы ему сразу вкатили антикоагулянты. Да и сам он, судя по характеру, не стал бы ложиться. Скорее всего, отвертелся бы, как всегда.
Аппараты ИВЛ, ну те, что остались — хуй знает, работают ли. Особенно если это современные цифровые. Скорее всего, мёртвым грузом стоят. Разве что где-то завалялся советский РОшка: простенький, механический. Может, он бы и вытянул. Но опять же, всё это если бы да кабы.
Так что, наверное, это и должно было случиться. Как бы мы ни крутили.
На утро группа собирателей вместе с парой боевых ребят — на всякий случай — собрались на вылазку. Я с ними не пошёл. Пока не хотелось. Нужно было хоть немного обжиться, посмотреть, что тут да как.
Я сам предложил заняться полной инвентаризацией лекарств и медизделий. Пока никто особо не вникал, а без этого ничего толком не сделаешь. В нынешнем состоянии проводить какие-либо манипуляции в местном медпункте — это было, мягко говоря, рискованно. Хоть как-то надо было окультурить пространство. Если не создать стерильные условия, то хотя бы сделать так, чтобы не летала пыль и грязь. Стены я предложил обклеить плёнкой — ну хоть визуально чище станет.
Про койки и полноценные места для лежачих больных можно было только мечтать. Пока люди лежали кто как — кто на циновке, кто на голом полу с подложенными под спину рюкзаками.
Итак, в наличии был мешок с лекарствами, в основном сыпом свалено, без всякой сортировки. И отдельная сумка с перевязочным материалом. Тоже всё вперемешку. Я начал вытаскивать по одной упаковке, сразу разбивал на группы — антибиотики, обезбол, жаропонижающие, шприцы, бинты, антисептики. Так хоть какой-то порядок появился.
Я попросил ребят соорудить что-нибудь вроде полок, если не шкаф, то хоть что-то, где можно всё разложить. К счастью, где-то они надыбали доски, и под вечер пару простых полок всё-таки сбили. Плёнка тоже нашлась — плотная, чёрная. Её раньше натягивали как крышу, но потом заменили на листву, и она осталась без дела. Её я и пустил на стены, закрепили на бамбуковые палки, кое-как, но держалось.
С этого можно было начинать.
Тут в дверном проёме появляется Резняков. Стоит, смотрит. Потом подходит ближе, широким шагом, будто с обыденной уверенностью, как будто он тут хозяин — хотя, по сути, так и есть.
— Чё тут, обживаешься? — говорит, с чуть заметной ухмылкой. — Владик зовут, верно?
Он протягивает руку. Я встаю, жму в ответ.
Вблизи он выглядел здоровее, чем казался со стороны. Широк в плечах, с массивными руками, и борода у него густая, как будто специально так отращивал, чтоб была ещё внушительнее. Глаза прищуренные, тяжёлый взгляд, не хамский, но как будто всё время оценивает, с кем говорит и стоит ли с этим человеком вообще говорить.
— Вижу, в медпункте порядок наводишь, — говорит он, кивая в сторону моих полок. — Дело нужное. Аня сказала, шаришь. Это хорошо. Я кстати тоже врач только сам понимаешь, заниматься этим всем времени нет.
Он не повышал голос, говорил спокойно. Но всё равно в его голосе было что-то, что давило. Не словами — просто манерой. Будто каждое слово нужно заслужить.
— Если чего не хватает — говори, — добавил. — Собиратели приносят всякое, может найдётся. Но и от тебя толк нужен будет. У нас тут всё просто: пользу приносишь — уважают. Сидишь на жопе — ну ты понял.
— Да всё ништяк, — говорю, слегка усевшись обратно. — Сейчас всё раскидал, можно уже хоть работать по-человечески. А то вчера тут, считай, чуть не на коленке шить пришлось.
Сказал это не по-хамски, но с лёгкой дерзостью — специально, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Проверить, насколько тут можно быть собой, не прогибаясь.
Резняков чуть прищурился, уголок губ дёрнулся, будто ему понравилось.
— Ну и правильно.
Он разворачивается, будто собирается уходить, но на ходу ещё бросает:
— Если кто рыпнется — сразу говори.
И пошёл прочь, не оборачиваясь.
Потом он подошёл к тем, кто помогал Дяде Стёпе. Лица у пацанов сразу поменялись, видно было, что поняли, что сейчас что-то будет.
— Сами вы, блядь, Степашки ебаные! — заорал Резняков. — Он вам в отцы годится! Если ещё раз услышу, что кто-то назвал его Степашкой — лично сам дам пизды.
Пацаны переглянулись, попритихли.
Я сначала не врубился, чего он так взбесился. Ну, Степашка и Степашка, чего такого. Я думал, это типа по приколу, из «Спокойной ночи, малыши». А потом мне объяснили. И я понял, что если бы знал с самого начала, сам бы первым въебал.
Оказалось, был один тип в интернете, нозил на Резнякова, поливал грязью, мол тот против мигрантов высказывается. Тот тип и был "Степашка". Ну как был, его потом задеанонили, и выяснилось, что он не просто ничего из себя не представляет, а ещё и якобы подкладывал свою бабу под того самого мигранта, которого защищал. Правда это или нет, хуй его знает, но слухи такие ходили упорно.
Короче, имя стало нарицательным. И когда ребята назвали дядю Стёпу «Степашкой», Резняков взбеленился по полной. Потому что дядя Стёпа не был тем «Степашкой». Он был мужиком. С руками растущими откуда надо и опытом.
В свободное время я помогал Степану возиться с генератором.
Решили мутить водяное колесо, но не просто какое-то там, а турбину Пельтона. Потому что речушка тут была мелкая, но резвая. Глубины по щиколотку, зато течение как из крана. Для обычного колеса тяги не хватило бы, а Пельтон — самое то.
Собирали из того, что нашли. Бамбук, лианы, куски металлолома, старое ведро, половина кастрюли — пошло всё. Даже не верилось, что из этой херни можно собрать что-то рабочее.
Генератор взяли стандартный, от какой-то тачки. Не новый, конечно, но крутился, щётки ещё живые. Степан сказал, мощности должно хватить хотя бы на пару лампочек, зарядку рации и если повезёт — может даже пайку от паяльника прожжёт.
Цепную передачу состряпали из мотоциклетной цепи — кто-то её притащил пару дней назад, сам не зная зачем. А вот пригодилась.
С проводами проблем не было. Их вообще, как выяснилось, в лагере завались. То ли кто-то с подстанции потащил, то ли просто давно собирали. Там метра по 20, а то и больше, разных сечений, изоляция целая, цветная даже.
Энергия с генератора шла через самодельный диодный мост, Степа спаял его из трёх китайских выпрямителей, один ещё был советский, в керамике. Дальше уже всё шло на батарею из автомобильных аккумуляторов, подключённых последовательно. Все старые, но держали хоть какой-то заряд.
А паяльник Степа смастерил вообще из воздуха, казалось бы. Взял обычную зажигалку, согнул проволоку в виде буквы "Г". Короткий конец примотал у выхода пламени, длинный стал жалом.
Когда он впервые им начал паять — у всех челюсти отвисли. Реально работало. Плавил припой, соединял провода, даже какую-то микросхему припаял.
После этого народ стал звать его не иначе как МакГайвер.
Сначала в шутку, потом вроде и всерьёз.
Вечером, когда всё было завершено, устроили настоящее открытие генератора, будто не самодельную турбину на речке поставили, а мэрию или школу построили. Кто-то даже где-то раздобыл красную ленточку, натянули её между двумя шестами, а Резняков со Степаном под аплодисменты радостно её разрезали. Прямо торжественно, с выражением.
Смешно, но для лагеря это действительно было событие.
В ту ночь вместо привычных факелов загорелись диодные лампы.
Два светильника повесили снаружи, над тропинками, чтоб не шлёпаться в темноте. Один в штабе у Резнякова, и ещё парочку в общих домах.
Я же, за долгое время, впервые зарядил свой мини-фонарь, на всякий случай. Сама мысль, что он теперь не просто лежит бесполезной железкой, а реально может светить, уже как-то грела.
Кто-то из ребят притащил старенький телефон: какой-то кирпич года так 2008. Здоровенный, с кнопками, экранчик крошечный. И вдруг оказалось, что он работает. Видимо, если в устройстве давно села батарея и не было никакого заряда, то оно могло пережить ЭМИ.
А на телефоне, целая капсула времени. Музыка времён MTV, какие-то клипы в 3GP, старые картинки, даже пару ржачных видео. Всё будто из прошлого, но для нас в тот момент, как будто с другого континента.
Резняков тогда глянул на экран и, усмехнувшись, сказал:
— Вот это гхреальная школа нулевых. Такими телефонами мы пользовались. Привыкайте.
Вообще, второй бзик у пацанов, это была школа нулевых. Прямо культ какой-то. Всё, что связано с тем временем, у них вызывало особое уважение. Музыка, шмот, телефоны, даже выражения, всё оттуда. Я как бы понимал, о чём речь, но не до конца разделял эту одержимость. Для них это было как эпоха силы, дерзости, настоящих понятий. Для меня, просто молодость, которую, если честно, вспоминать особо не хотелось.
Признаться, те годы у меня были бурные, и не в лучшем смысле. Я не горжусь тем, кем тогда был. Понимаю теперь, насколько был тупым. В нулевые, по малолетке, я промышлял мелким бандитизмом. Жил в неблагополучном районе, сутками торчал в секции бокса, где нас не столько учили спорту, сколько держать удар и быть “жёстким”. Окружение тоже было соответствующее — если ты не с ними, ты за бортом. Так и оказался в местной недо-ОПГ.
Мы тогда говорили, что “двигаемся”. Воровали телефоны, отжимали бабки у лохов, дрались — и на ринге, и на улице. В уличных разборках надо было быть не только сильным, но и базар фильтровать. Любое лишнее слово и готовься отвечать. Тогда это казалось нормой. И вот что странно-то, что происходило здесь, всё больше напоминало именно то время. Только без витрин магазинов, без тачек, без ментов. Всё стало проще и жёстче, как будто нулевые решили вернуться, но без глянца.
Кроме дяди Стёпы, был ещё один местный умелец, химик по имени Гришаня. Он попал сюда задолго до нас, сначала вроде как числился коком, варил баланду на общий котёл, но потом переключился на своё, начал мастерить всякое. Обжигал глину, лепил большие кувшины и чаны, сначала вроде просто для хранения воды или фруктов. Но потом приспособил их под ферментацию.
Дело было в том, что фрукты не всегда успевали съедаться вовремя, и часть начинала тухнуть. Гришаня, как человек с подходом, не стал выкидывать, а начал сбраживать. Получался натуральный фруктовый браг, а потом он стал и возгонку ставить. Гнал крепкий самопальный спирт, градусов под двадцать, а если постараться — и выше. Причём, по вкусу — не пойло, а довольно мягкая штука выходила.
Но тут в дело вмешался Резняков. Он с самого начала ввёл железное правило: бухло — категорически под запретом. Ни в каком виде. Хоть кури, хоть матерись, хоть дерись, если повод есть, но с алкоголем, категорическое нет. Видимо, знал, к чему это приводит.
Так что спиртягу никто не пил, по крайней мере официально. Но выбрасывать не стали — догадались использовать её как товар. Где-то в десяти километрах от лагеря находилась аграрная деревушка, вся в рисовых полях. Местные держались обособленно, но на обмен шли. Вот и меняли мы бутылки фруктовухи на рис. Такой вот бартер, закон и польза, и никто не страдает.
В лагере девушек было немного, от силы десяток. Большинство пришли не сами, а в паре с парнями, мужьями, кем-то близким. Аня, пожалуй, была исключением: она присоединилась по дороге, где-то в Таиланде, и как-то закрепилась. Умела держаться и не терялась среди мужиков.
Что касается самого Резнякова, у него в штабе крутилась отдельная история, что-то вроде внутреннего гарема. Пара девиц постоянно ошивались рядом, и все понимали, что это не просто секретарши. Они не прятались, особо не объяснялись, и вопросов никто не задавал. Все и так всё понимали. Власть и уверенность это лучший афродизиак.
Вообще, как по мне, тащить свою женщину в подобное объединение фатальная ошибка, особенно если у тебя нет авторитета или внутреннего стержня. Люди тут все молодые, не то чтобы прямо озверевшие, но гормоны никто не отменял. Порнухи нет, интима дефицит. Пацаны вроде спокойные, но видно, как у некоторых глаза бегают, будто ищут, куда бы впиться. Природа, мать её, работает без выходных.
Лучшим подтверждением моих мыслей стали Олег с Настей. Эта парочка с самого начала держалась особняком, но в последние дни между ними стали проскакивать сцены, каждый вечер чуть не скандал. Олег начал бешено ревновать: Настя только отвернётся, уже подозрение. Доходило до маразма: если Настя шла справлять нужду, он её сопровождал, стоял рядом, будто охранял от невидимого ухажёра.
К слову о нужниках, место было дикое. Отдельных кабин или гигиенических условий не было. Просто выкопанная яма, перегородки из листьев и веток, всё кустарно. Гендерного разделения не было. Женщины ходили туда же, что и мужчины. Не сказать, что кто-то прям пялился, но сам факт, морально тяжеловатый. Особенно для тех, кто не привык жить в таком зверином режиме. Санитария? Да какая там — пока живы и ладно.
Я как-то присоединился к очередной вылазке. Ребята таскали инструменты, надо было наконец строить нормальное поселение. Передвигались мы на том же старом «Портере» тачка убитая, но по острову передвигаться было удобно.
Помимо инструментов, грузили мебель и всякий хлам, который мог оказаться полезным. С нами была одна из девчонок из «гарема» Резняка — та, что знала индонезийский. Она выполняла роль переводчицы, а заодно просто была при деле. По дороге мы заехали в деревню, провели обмен и выслушали местные новости.
Как оказалось, между нашим лагерем и деревней давно было что-то вроде мирного соглашения: мы их не трогаем, они нас тоже. По местным меркам это уже почти союз.
Они рассказали, что в северной части Суматры недавно объявилась вооружённая банда. Не повстанцы, не революционеры, просто грабители. По сути, настоящие налётчики. Эта информация была важной: у нас-то оружия кот наплакал, так, пара стволов и самопалы. Если эти ублюдки дойдут до нас, может стать весело в плохом смысле.
После обмена заехали «лутать» старую заброшенную школу. Искали парты, стулья, всё, что могло сделать нашу убогую жизнь хоть немного удобнее.
И вот среди всего я заметил складную школьную доску. Не совсем лёгкая, конечно, кто-то сразу возразил с ухмылкой:
— Ты чё, сука, её тащить собрался? Нахера она нужна, тяжёлая же!
Я, конечно, хотел вытянуть его за его «суку». Но сдержался. Время всё расставит. Не хотелось в начале выделяться или тем более кого-то пиздить, ни к чему это пока. Но пацана я запомнил. Дерзкий, но видно, что духом и физически слабый. Если с него спросить, сразу замямлит. Таких я с полувзгляда вычисляю.
Я ответил спокойно:
— Это же не только про просвещение. Это инструмент. На доске можно чертить планы, рисовать схемы, объяснять задачи. Даже тактику разбирать перед вылазками.
Они переглянулись, молча, но в итоге доску мы всё-таки погрузили. И я был рад. Потому что иногда в хаосе нужна хоть какая-то структура.
Позже наше поселение стало разрастаться. Начали строить полноценное общежитие, сначала, разумеется, для женщин. Безопасность, комфорт, всё такое. Пока стройка шла, Ане, как и многим, негде было толком ночевать. Я же, когда не было пациентов, устроился на постоянку в медпункте.
В одну из ночей зарядил дождь, ливень стеной, с ветром и противной прохладой. Аня заглянула в медпункт — тихая, с немного виноватым лицом:
— Слушай, можно я у тебя переночую? Там совсем сыро, и сквозняки...
Я пожал плечами — типа да конечно, не вопрос. Всё же не звери.
Сначала просто болтали — тихо, в полголоса, чтобы не будить никого и не вызывать лишних слухов. О жизни, о том, как всё перевернулось, о доэпохе. Но слово за слово, чуть ближе, чуть теплее... и в какой-то момент мы уже лежали рядом, прижимаясь друг к другу, а потом просто начали сосаться. Как-то само получилось — без напряга, естественно.
Ну и да — переспали.
Не сказать, чтобы я был в неё по уши, но и равнодушным назвать себя не могу. Было в ней что-то цепляющее. Может, именно то, что она делала вид, будто такая правильная, рассудительная, чуть ли не пример для подражания — а внутри была оторва, живая и жадная до жизни. Такие меня всегда цепляли.
Внешне она была привлекательной, хоть и не модель. Невысокая, фигуристая, немного пухлая, но как раз в тему. Такие формы, что не отталкивают, а наоборот, вызывают желание притянуть поближе. Светлая кожа, каре до подбородка — волосы прямые, светло-русые, почти пепельные, как выгоревшие от солнца. Лицо — с мягкими чертами, большие глаза, серо-зелёные, немного с поволокой. Губы полные. Когда смеялась — щёки округлялись, и у неё появлялась такая почти детская мимика, будто бы она всё ещё верит, что в этом мире осталось что-то хорошее.
Не знаю, был ли в том что-то большее, но в ту ночь рядом с ней было тепло. И не только от тела.