Я сидел на корточках у кормы, ковыряя кроссовком землю. Сухая глина ломалась под подошвой, будто старая спёкшаяся кровь. Над головой — низкое серое небо, кажется опять собирался дождь. Где-то вдали слышался гул прибоя — ровный, бесстрастный. Гриша стоял чуть в стороне, жевал тонкую веточку, нервно прищурившись. Время от времени косился на меня, не дожимая взгляда.
— Ты точно этого хочешь? — чуть крича, спросил он, перебиваемый шумом прибоя.
Я не ответил сразу. Мысли ходили по кругу. Хотелось закурить, но я решил бросить. Ну как бросать — просто давно уже не было сигарет.
— А что остаётся? — сказал я наконец. — Надо идти. Если Резняков ещё в своем уме — у нас есть шанс. Если нет... ну, тогда всё понятно.
Гриша кивнул. Потом полез за пазуху. Вынул свёрток — грязная серая тряпка, заляпанная чем-то, похожим на машинное масло. Он аккуратно его развернул. Внутри лежал короткий дротик с чёрным наконечником отливающим зеленью, как жало осы.
— Это что? — Я наклонился ближе, вглядываясь.
— Возьми на всякий случай, — сказал он. — отрава сильная. Нейропаралитический яд. Если попадет в кровь — то за считанные минуты человек задохнется.
— И зачем он мне сдался? — Гриша всегда мне казался немного оторванным от реальности. Сейчас это чувство было сильнее всего. Для него всё происходящее было какой-то детской забавой.
Он пожал плечами. Снова завернул дротик в тряпку, протянул мне.
— Просто пусть будет. Мало ли что. Как талисман.
Я смотрел на этот узелок, как на гнилой зуб в ладони. Тянуло выбросить. Но я сунул его во внутренний карман, Пускай будет.
Гриша уже разворачивался. Сказал через плечо:
— Ты там осторожнее Владик. Будем тебя ждать.
Я молча кивнул ему вслед, поднял с земли рюкзак, закинул за плечо. Спина взмокла сразу, как будто тело уже знало, что его ждёт. Передо мной начинались заросли — там, где тропа вела к лагерю. Мелкий дождь начал срываться, как сигнал к началу.
Я шёл вглубь зелени, стараясь не наступать на ветки, хотя от этого не было толку — всё равно что идти по хрустящему стеклу. В голове крутились одни и те же мысли, как будто у меня в голове заела пластинка.
Лучше идти напрямую к Резнякову. Без лишнего шума. Потому что если меня поймает Шаман или кто-то из его… помощников — конец. Даже разговаривать не станут. Пристрелят, утопят, запишут в предателей. Тут так теперь заведено.
Но и с самим Резняковым всё не так просто. Я не знал, как он встретит меня. Что у него сейчас в голове. Уверен ли он в Шамане. Считает ли нас предателями. Всё это не внушало особого энтузиазма, но другого выхода не было. Действовать надо было быстро. Очень быстро. Пока всё не зацементировалось окончательно, пока ещё хоть что-то можно поменять.
Я свернул с тропы, пошёл по старому руслу ручья — чуть медленнее, но надёжнее. Ветка хлестнула по лицу. Сырой воздух лип к коже. Всё тело будто покрывалось слизью, как будто сам становился частью этой болота. Где-то наверху шумела пальма, листья шептались между собой.
Я шёл, не отрываясь, почти на автомате. Один раз нога соскользнула с корня, и я чуть не рухнул прямо в глину. Сердце ухнуло. Поднялся, обтёр ладонь о штаны, продолжил.
Иногда включал фонарик — короткими вспышками, по несколько секунд. Просто чтобы понять, туда ли иду. Или чтобы убедиться — нет ли за углом чего похуже дождя.
Очередная вспышка. Луч света вырвался из темноты. Я остановился. Замер.
Прямо перед лицом, неожиданно, явилась чёрная змея, свернувшаяся кольцом на ветке. Совсем рядом, буквально перед моим носом. Плоская голова, неподвижные глаза. Она не шипела, а просто молча смотрела на меня.
Я осторожно отступил на полшага. Пяткой нащупывал корни. Змея не шевелилась.
Когда снова пошёл — уже в полуприседе, почти крадучись, будто просил прощения у этого леса за то, что вообще по нему хожу. После этого каждый шелест казался предупреждением. Листья звучали как шаги, капли — как щелчки затвора.
Наконец показался слабый свет — деревня встретила меня керосинками, редкими свечами в окнах и догорающим костёром в центре. Собаки залаяли почти сразу. Громко, резко. Я замер, но потом они, кажется, меня узнали — фыркнули и замолчали. Одна, серая, даже махнула хвостом, как будто извинялась за то что только что лаяла на меня.
У ворот сидели двое — один из местных, в саронге, с мачете на коленях, другой — из наших, знакомое лицо, но имени я не вспомнил. Он смотрел на костёр, не на меня. Пальцы перебирали чётки.
Я пошёл по краю. Тени от хижин, как нависшие фигуры. Я скользил, как призрак, стараясь не смотреть ни на кого в упор. Шёл только в одном направлении — к северной окраине, где раньше жил один старый малай, а теперь, как я слышал, обосновался Резняков.
Дом стоял на сваях, на краю деревни. Почти без света, только слабое мерцание внутри. Я поднялся по доскам. Пол скрипнул, но никто не вышел.
Я стоял, уткнувшись взглядом в щель между досками. Внизу, под домом, медленно текла грязная вода, тянула на себя свет фонаря, как чёрное зеркало.
Внутри горел тусклый жёлтый огонёк — лампа, задыхающаяся в собственном дыму.
Я поднял руку к двери и так и замер.
Один шаг — и назад пути не будет. Здесь никто не вытащит.
Но ведь я пришёл не красть и не прятаться. Шаман всё сожрёт, если я буду молчать.
Дверь поддалась без звука.
Внутри пахло табаком и затхлой влагой. Тени висели на стенах, будто кто-то только что вырезал их из воздуха.Резняков сидел на полу, облокотившись на стену, в руках — кружка из тёмного металла. Пил медленно, глядя на меня поверх края. Рядом не было никого — ни его женщин, ни охраны. Повезло. Меньше лишних ушей.
— Чего приперся? — хрипло спросил он, не вставая.
— Нам надо говорить, — сказал я. — Шаман…
— Не начинай, — перебил он, убрав кружку в сторону. — Я же могу прямо тут тебя захурить. Ты мне сейчас будешь рассказывать про то, как ты стал лучше?
— Я говорю, как есть, — я шагнул ближе. — Если ничего не сделать, шаман перебъет тут всех.
Резняков чуть склонилился, рассматривая меня, как дичь, которая сама пришла к охотнику в капкан.
— А с чего мне тебе верить? Может, ты с ним заодно. Может, ты уже тут засланец.
— Хочешь верь, хочешь нет, дело твоё.
— Знаешь что… давай-ка лучше продолжим наш разговор, который мы так и не закончили.
Я поднял руки чуть в сторону.
— Мы можем бить друг другу ебальники, сколько угодно. Только потом нас закопают рядом. Ты этого хочешь?
— Я хочу знать, что ты не врёшь, — сказал он и резко поднялся. — А проверять я умею только одним способом.
Я увидел, как напряглись его плечи, и понял — он двинется. Он резко вскочил со своего места.
Первый удар прошёл рядом с моим ухом, как выстрел. Я шагнул в сторону, но он был ближе, чем казалось. Мы врезались в стену, доски жалобно треснули. В бунгало было тесно, как в гробу. Каждый наш рывок отдавался в стены, каждая попытка вдохнуть рвалась на полуслове. Он хватал меня за ворот, я вырывался, мы падали, поднимались, снова падали.
— Ты… — я с трудом увернулся от его кулака, — знаешь… сколько людей не дошло до тебя?
Он ударил в живот, я согнулся, но всё же рванул вперёд.
— С нами был пацан, Тёма… — слова хрипели, прилипали к зубам. — Умер в первый же день на Самосире. Он мечтал увидеть тебя. Говорил, что был с тобой с самого начала…
Резняков замешкался. Этого хватило, чтобы вбить плечо ему в грудь. Он отступил, но тут же бросился обратно.
— Интересно, — я шагнул к нему, прижимая к стене, — он разочаровался бы, если б знал, кто ты теперь? Что тебе плевать на своих, а важно только, чтобы ты был главным?
Он рванулся, но я сбил его под колени, и он рухнул на пол, глухо ударившись затылком о доски.
Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по спине течёт пот.
— Решай сам, — сказал я, глядя сверху вниз. — Всё теперь в твоих руках.
Я вышел, оставив дверь распахнутой. Снаружи дождь бил по крыше так, что слова тонуло в шуме.
Дождь пробирал меня буквально как в выражении промок до нитки. Я шёл быстро, настолько, насколько позволяла видимость — а она была нулевая. Ходил по большей части на ощупь, цепляясь за ветки, которые тут же хлестали по лицу.
Минут через пять понял, что кто-то идёт за мной. Не могло просто казаться или что это всё шум дождя или листьев. В тьме джунглей кто-то шёл по пятам.
Я пару раз резко останавливался — там, за спиной, тоже всё стихало. Когда я начинал идти, шаги вполне отчётливо возобновлялись.
В голове молнией мелькнуло: Резняков послал за мной? Или Шаман, уже знает про меня?
Я прибавил шаг, потом перешёл на бег. Ветки били по лицу, ноги скользили на мокрой земле. Дышал уже так, что в горле горело, а лёгкие будто пытались вырваться наружу.
И тут, в полной темноте, со всех сил я врезался во что-то, мягкое и теплое и тяжелое. Сбил с ног, сам рухнул в грязь.
— Эй! — раздалось рядом.
Тут же зашумели шаги, голоса. В лицо ударил яркий луч фонаря.
— Who are you?! — крикнули на английском с явным акцентом.
Я прикрыл глаза от света.
— Свои, — сказал по-русски.
— Чопикс?.. Ты чопикс? — услышал в ответ. Голос дрожал.
Я прищурился, пытаясь рассмотреть лица. Людей было много. Мокрые, в порванной одежде, ботинки забиты грязью по щиколотку.
— Откуда вы? — спросил я.
Они переглянулись, потом кто-то сказал:
— Из Сибири… Мы шли месяцами.
Я сразу понял — раньше таких почти не было. В основном приходили из европейской части. Эти же пришли почти последними, и, скорее всего, им пришлось тяжелее всего.
Они начали наперебой спрашивать про Резнякова, про лагерь. Не верили, что Самосир настоящий. Когда я сказал, что знаю, где лагерь, они оживились, начали переговариваться, кто-то даже засмеялся.
Я смотрел на них и понимал: сейчас отправить их туда — значит, скорее всего, подписать им смертный приговор.
Поэтому сказал:
— Пойдёмте со мной. Тут недалеко есть яхта как перевалочный пункт. Там безопасно. Переночуем там, а утром решим, что дальше.
Они кивнули. Видимо на столько устали что уже просто доверились первому встречному русскому.
Мы шли в темноте. Лампа у одного из чописков светила тускло, едва хватало, чтобы видеть впереди силуэты. Дождь продолжал идти — уже не ливень, а какая-то мерзкая морось, которая липнет к лицу и течёт за воротник.
Они держались кучно, разговаривали между собой, иногда спрашивали меня.
— А как у вас там, в лагере Резнякова? — спросил какой-то долговязый.
Я пожал плечами.
— Да всё нормально. Живём, строим новый мировой порядок, — сказал я максимально обтекаемо. — Лагерь на месте, народ в порядке.
Я специально говорил так, чтобы не вдаваться в подробности. Не время им знать про последние разборки.
Они кивали, кто-то усмехнулся. Потом один, помоложе, подался ко мне ближе:
— А у вас там электричество есть?
— Было, — ответил я. — Сейчас без него. Но обходимся.
Постепенно разговор сместился на их путь.
— Мы из Сибири, — сказал крепкий бородатый. — Сначала через Монголию, потом в Китай. Там неделю ждали проводника, он нас через границу в Мьянму провёл. Дальше пешком через джунгли, через весь Таиланд… до Малайзии. Там уже лодками перебирались на Суматру, а дальше на Самосир.
— Долго шли? — спросил я.
— Почти четыре месяца, если всё время считать. Но это с остановками.
Они говорили спокойно, будто о чём-то обычном. Хотя я понимал, что путь был адом. По их виду было ясно — такие дороги даром не проходят. Лица осунувшиеся, одежда перешитая по десять раз, у некоторых до сих пор заживали порезы и ожоги.
Я уже почти перестал вслушиваться, когда услышал:
— Помните, с нами был Андрюха? — сказал кто-то сзади.
— Конечно, — отозвался другой. — Эх… вот бы он сейчас с нами был. Что бы он сказал…
— Он бы ржал, — сказал первый. — И всё твердил бы, что Резняков нас встретит как своих.
Я шёл и молчал. Лишь крепче сжал ремень рюкзака.
Наконец-то, при рассвете, я смог толком рассмотреть этих ребят. Их было человек пятнадцать. Как и ожидалось, парней — большинство. Девушек всего трое. Самому молодому на вид лет двадцать, самому старшему — около тридцати пяти, бородатый, с лицом, обветренным так, будто он не одну зиму пешком прошёл.
В глазах у всех читалась одна и та же вещь — надежда. Надежда на новую жизнь или хотя бы на то, что теперь всё не зря. Когда идёшь куда-то так долго, тебе нужна цель. И без такого фанатизма, что у них светился внутри, они бы сюда точно не добрались.
К яхте пришли уже под утро. Мокрые, усталые, грязные— кто-то еле держался на ногах. Аня с Стёпой сразу, без слов, поняли, что к чему. Я кивнул им, мол, вот новые чопиксы подтянулись, надо бы их устроить.
Про мрачное прошлое яхты — ни слова. Не рассказывать же им, что это бывший лайнер каннибалов.
Хорошо ещё, что Гриша куда-то отошёл. С него станется ляпнуть что-нибудь, чего сейчас точно не стоит говорить.
Аня подошла ко мне и тихо спросила:
— Ты что им вообще ничего не рассказал?
— Пока не время, — ответил я. — Пусть хоть немного отдохнут. Ребята устали.
Мы все собрались внизу, в салоне. Чописксы начали рассказывать про свой путь. Дорога через Сибирь, потом Монголия, Китай, Мьянма, джунгли, Таиланд, Малайзия и, наконец, лодки до Суматры. Месяцы пути. Иногда днями застревали в одном месте, иногда шли почти без остановок.
В ответ мы с Аней рассказали про те времена, когда ещё была крепкая Мужская Республика. Про тренировки, про то, как жили, что строили. Они слушали, с голодными глазами, и суть ли не пускали слюни на наши рассказы.
— Вот мы с Владом столько всего вместе сделали, — вставил Стёпа. — И генератор тогда, и тут, на яхте, он тоже помогает.
Аня улыбнулась и вдруг сказала:
— А помнишь тот день, когда мы пошли искать змею, а после…
Она осеклась. Поняла, что это был день казни Олега.
Я перебил:
— Ну, уже поздно. Завтра новый день, да? Будет жарко, наверное.
Кто-то кивнул, кто-то зевнул. Разговоры сами собой стихли.
Все проснулись уже после обеда. Кто-то потянулся, кто-то тихо ворчал, что поздно, а кто-то просто молча тер глаза. Завтракать особо было нечего — остатки вчерашних консервов, пара сухарей и немного воды из запасов. Но всем было пофиг — голод притуплял только ту дурацкую тяжесть в воздухе, которая висела над нами, как туча.
Пора было раскладывать всё по полочкам. Я собрал всех, посмотрел каждому в глаза — подбирал слова, чтобы не вогнать их в ступор, но и не обманывать. Рассказал вкратце все то что происходило в последнее время.
И подытожил:
— То, что творится внутри Мужской Республики… это не просто разборки, это война на смерть. За последние месяцы всё обострилось — Шаман укрепил свою власть, завёл вооружённую охрану, а предатели начали плести сети по всему лагерю. Бороться с этим на открытом фронте — как бросаться с ножом на танк. Резняков пытается держать ситуацию под контролем, но напряжение растёт с каждым днём.
Пару человек, судя по лицам, сначала не поверили.
— Да ну, — кто-то фыркнул, — если всё так плохо, может, нам стоит помочь Резнякову? Вывести Шамана на чистую воду, раз и навсегда разобраться с этим? Мы же не для того сюда шли, чтобы просто сидеть и смотреть, как всё разваливается.
Я покачал головой.
— Ребята, вы не в курсе всей картины, — голос мой стал тверже. — У Шамана своя охрана, хорошо вооружённая, и не просто кучка бунтовщиков — это целая сеть, проникающая в самые глубины лагеря. Никто не знает, кто предатель, кто нет. Просто лезть туда — это как ходить с табличкой «Убей меня».
Тишина. Все впитывали мои слова.
— Предлагаю пока не спешить, — продолжил я. — Сесть, подождать. Я уже предупредил Резнякова — он теперь знает, что за ним глаз да глаз. Посмотрим, как будет развиваться ситуация.
— Просто сидеть и ждать? — Резко бросил один из парней. — Мы через огонь и воду прошли, чтобы просто так без дела сидеть? Мы пойдём и будем действовать.
Я усмехнулся — улыбка была усталой, но уважительной.
— Ладно, пусть будет так. Можете идти к лагерю.
Когда ребята собрались, я подробно рассказал им, как дойти до лагеря, чтобы никто не сбился с пути. Попрощались, я пожелал им удачи и на всякий случай — быть осторожными.
После того как они ушли, непонятная тревога внутри меня нарастала. Время тянулось медленно, я не мог найти себе места. Потом из джунглей со всех ног выбежал кто-то — это был Гриша. Я побежал ему навстречу, сразу почувствовал, что что-то серьёзно не так.
— Влад! Влад! Там такое творится! — он задыхался, почти кричал, пока говорил.
— Что за дела? — я вскинул брови, сердце сразу начало бешено колотиться.
— Ночью, после того как ты ушёл, Резняков быстро собрал своих и ушёл в лес. И не один — с большой группой.
— Ну и что? — пытался сохранять спокойствие, но внутри всё уже клокотало.
— Вернулся не один. С «Чёрными Псами». С б..б...большой толпой малазийцев, хорошо вооружённых. Хотели завалить Шамана и его шайку, но те успели уйти.
Холодок пробежал по спине.
— Лагерь готовится к бою — это будет настоящий ад, — добавил Гриша. — Шаман и иностранный легион объединились против них. Кажется, скоро двинут прямо на лагерь Резнякова!
Я сразу понял: только что отпустил ребят в мясорубку.
— Блять! — выдохнул. — Надо их срочно остановить.
— Кого? Гриша с недоумением посмотрел на меня.
— Неважно! Оставайся пока на яхте и пргляди за Аней и Степой хорошо?
Я рванул в сторону лагеря, голова гудела — думать надо быстро, иначе будет поздно.