Пошли мы впятнадцатером. Это всё, что удалось собрать быстро — по тревоге, по горячему следу. Время тянуть было нельзя. Разведка наткнулась на «чёрных псов» к северу от деревни, ближе к руслу пересохшей реки. Те, судя по следам, остановились — вероятно, на ночь. Это был шанс. Возможно, единственный.
Вооружение было из того что имелось. Два боевых калаша, обрез, винтовки разных калибров, и одна сайга. У остальных — кто что притащил: самоделки из травматов, переломки под мелкашку, самопалы. Стрелять умели далеко не все, поэтому заранее договорились: шесть человек идут в атаку, остальные — прикрывают, держат периметр.
Мы двигались быстро, по лесу, почти без слов. Ветра не было, только слабое потрескивание сучьев под ногами. Воздух густой, липкий. Где-то впереди — слабое свечение костра. Это был он — их лагерь. Дозор, по логике, должен быть с краёв. Нашли их быстро — двое, один стоял, другой сидел, видно, устал. У обоих — автоматы на плечах.
План был простой: снять тихо. Без шума. Двое наших — начали обходить их полукругом, в темноте, как тени. Мы замерли. Секунда, две… и тут из кустов вырывается злобный лай.
— Гав-гав-гав! — собака. Проклятая, натасканная. Мы её не заметили.
— "Anjing! Siaga!" — прозвучал крик из темноты.
Тут же, почти сразу, — очередь. Осветительная ракета взвыла вверх и вспыхнула в небе. Ночь стала белой. Деревья словно замерли. На поляне — пятна движения, кричащие, целящиеся фигуры. Индонезийская речь — резкая, пугающе быстрая:
— "Tembak mereka!"
— "Mereka menyerang! Cepat!"
— В атаку, блядь! — заорал кто-то из наших, и всё сорвались с цепи.
Я рванул вперёд почти машинально. Сердце било в ушах, ноги сами несли. Передо мной промелькнула фигура в тени — я начал стрелять куда попало примерно в то место где он мог быть. Кто-то закричал и упал.
— "Mereka bukan militer biasa!" — крикнул кто-то из них, убегая в сторону оврага.
И дальше всё полетело в ад.
Очередь прошила темноту. Где-то рядом — сдавленный крик. Один из наших упал — сразу, без шанса. Я не видел, кто. Всё слилось в мясную какофонию света, криков, грохота. Осветительная ракета взвыла вверх и на пару секунд ночь превратилась в день. Деревья отбрасывали резкие тени. Тени — как из сновидения. Только это был не сон.
— Вперёд, сука! — орёт кто-то из своих. И мы идём. Рвёмся сквозь кусты. Я держу автомат, пальцы мокрые от пота, но я не думаю — работают рефлексы.
Выстрел слева. Меня бросает в сторону, я падаю за поваленное дерево. Кто-то рядом заорал — горлом, надорвано. Пуля чиркает по коре, и я ощущаю, как в ухо врезается гул. Я выхожу из укрытия и даю пару выстрелов по тени, мелькнувшей за деревом.
Дальше — суета, стрельба, крики на чужом языке. Тени мечутся между кострами. Один из «псов» вышел на нас с фланга — почти в упор. Но его сносит вбок заряд из обреза— в упор, мясо летит на ветки.
Я бегу дальше, почти не видя — инстинкт ведёт, всё внутри обострено, я слышу, как сердце гремит в груди. Замечаю движение — «пёс» с гранатой. Он уже рвёт кольцо, но Тоха из кустов ловит его с приклада под челюсть. Граната падает. Щелчок. Все замирают. Но не взрывается. Осечка.
Справа вспышка — один из наших стреляет почти в упор. «Пёс» падает, но перед смертью успевает пустить очередь — Лёху задевает в живот. Он хрипит, сжимает рану, пытается отползти. Я бегу к нему — но нужно сначала зачистить лагерь.
— Чисто! Слева чисто! — кто-то кричит.
— Один убегает! — орут с фланга.
Мы вчетвером бросаемся за ним. Он бежит в темноту, тяжело дыша. Ветки хлещут по лицу. Пули уходят в кусты, я ловлю силуэт — и стреляю. Он падает. Дёргается. И всё. Тишина. Лес снова становится глухим и пустым.
Возвращаемся. Пахнет гарью, порохом и псиной. Несколько тел валяются у костра. Один из наших добивает раненого. Но не из жестокости, а из необходимости.
Двое наших — мертвы. Одного не успели даже поднять. Лёха — истёк кровью. Мы их укрываем плащ-палатками. Трое ранены — не смертельно, но нужно перевязать.
Но самое главное — ни один из них не ушёл. Ни один. Мы не дали ни шанса. Они не узнают, кто мы. Не узнают, откуда. Пусть подумают — иностранный легион. Или местные мстители.
К лагерю быстро подтянулись остальные — человек двадцать. Впереди шёл Резняков. Он как всегда был спокоен, не торопясь, будто просто вышел на вечерний обход. За ним — парочка из тех, кто не участвовал в рейде. Лица у всех были напряжённые, глаза сканировали местность.
— Кто выжил? — сухо спросил он, окинув взглядом поле боя.
— Из них — один, — сказал кто-то из наших, указывая на парня, которому перебило бедро.
Он был совсем молодой, может, чуть старше Мирки. Лежал и пытался не стонать, но глаза полные страха выдавали всё. Оружия при нём не было — отлетело при взрыве, или кто-то уже подобрал. Дышал тяжело. Кровь пропитала землю.
— Живой, но не надолго, — заметил один из наших. — Хочешь, добьём?
Резняков махнул рукой:
— Подождите. Маргариту позовите.
Маргарита подошла через пару минут. Она единственная кто свободно знала Индонезийский.
Парень что-то забормотал. Она переводила.
— Он говорит, что они переносили боеприпасы и наркотики с одной базы на другую. Это был просто переход. Параллельно должны были разведать территорию — где деревни, какие можно взять под крыло. Говорит, про иностранный легион не знали. Думали, может быть, партизаны. Или местные отморозки.
Резняков кивнул, но ничего не сказал. Просто смотрел на парня как на биологическую единицу. Информацию получил — интерес исчез.
— Что у них было? — спросил он у нас.
Мы раскидали трофеи перед ним — почти как на параде.
— Марксманка с оптикой, четыре калаша, два AR-15, один «вектор», два MP5, три «глока», пара кольтов 1911, несколько гранат. Магазинов штук двадцать к разному. Патронов много. По ящику под каждый тип.
Кто-то в толпе усмехнулся:
— Прямо музей начинаем собирать.
Я молчал. Не то чтобы это всё было нужно нам для выживания, но раз начал коллекционировать пушки, то иди в своём увлечении до конца.
Парень лежал и почти не дышал. Глаза мутнели. Я смотрел на него и не знал, жалко мне его или нет. Может, жалко, что такой же пацан, как мы, просто оказался в другой стае.
Резняков медленно подошёл к лежащему, присел рядом.
— Передай ему, — сказал он Маргарите. — Чтобы он молился.
И встал, уже не оборачиваясь. Всё было сказано.
— А что делать с телами? — спросил кто-то, когда пыль уже осела, а тишина после выстрелов стала почти невыносимой.
— Надо закопать, — сказал Шаман, глядя на тела. — Иначе дым увидят за километр.
— Да ты гонишь, — резко бросил Резняков. — Копать тут, в этой сырой глине? Нас тут к утру накроют, пока ты яму выроешь. Ты час назад стрелял в упор, а теперь про конспирацию заговорил?
Шаман сжал губы, но не отводил взгляда:
— Я стрелял, потому что вы облажались с собакой. Это раз. А во-вторых, дым — это метка. Ты хочешь, чтобы они пошли по следу и нашли лагерь?
— Я хочу, чтобы мы не оставили тут весь день на уборку говна. Сжечь — это быстро.
— Да сожги ты лучше своё эго, — бросил Шаман. — Меньше проблем будет.
Все вокруг притихли. Я стоял чуть в стороне и ощущал, нарастающее напряжение между двух лидеров.
Резняков шагнул ближе.
— Послушай сюда, боец. Ты здесь выполняешь мои пгхазы, а не свои придумки. Я командую этим отрядом, а ты — не генерал, понял!?
Шаман смотрел в упор. Не гневно. Холодно. Без слов.
— Я просто говорю, как правильно, — наконец сказал он. — Я тут не мясо таскать пришёл.
— Ты тут потому, что я тебе дал эту роль. Не нравится — можешь идти в лес и закапывать всех в одиночку, — бросил Резняков. — Здесь не армия, но и не анархия. Я держу всех вместе, пока ты там на понтах своих.
— Долго не продержишь, — тихо сказал Шаман. — С таким командованием.
Резняков отвёл взгляд первый.
— Сжечь, — отрезал он. — Всё. Решено. Кто не согласен — пусть сам копает.
Шаман не стал спорить. Он просто развернулся и пошёл прочь. Несколько пацанов переглянулись. Кто-то пошёл за ним.
К утру, когда лагерь немного стих, я вышел размяться, пройтись по периметру. Возле старого кострища услышал знакомое гоготание. Пригляделся — сидят пацаны, по кругу, в основном мелочь. Те, кто за всё время ни разу не дрался, кто в тире от выстрела вздрагивал, как от удара. Хлюпики, в общем.
А в центре — кто бы сомневался — Арсений. Устроился вальяжно, развалился, как на своём троне. Курит, рассказывает что-то. Голос поставленный, уверенный, почти как у какого-то уличного проповедника, только без библии и с другим Евангелием — байки про себя любимого.
— …и она, прикиньте, мне такая: «Я не такая», а я ей — «А я не такой, чтобы тебя уговаривать». Ну всё, сдалась. На следующий день уже в палатке была, у меня, под одеялом.
Смех. Один из пацанов чуть ли не аплодирует, другой повторяет последнюю фразу, как заклинание. Мол, и я бы так хотел сказать. Противно даже — как быстро они клюют.
Я притормозил, послушал пару секунд. Не выдержал.
— Да ну нахуй, Арсюха. Ты где таких баб находил, в методичке по болтовне?
Он не обиделся, даже не удивился. Улыбнулся легко, как будто и ждал.
— А ты чё, Владик, ревнуешь? — Глянул в сторону пацанов. — Вот и наш главный герой подошёл. Решил меня подъебнуть, да?
— Да не, ты чё, — я пожал плечами. — Просто забавно, как ты тут хлюпикам проповеди читаешь. Скоро им кресты раздашь?
Он встал. Медленно. Не угрожающе. Спокойно. Показательно.
— А ты не думал, — сказал он, и голос стал чуть ниже, — что это не просто истории у костра? Не анекдоты для задротов. Это называется — влияние.
Он смотрел уже не на меня, а поверх, через, будто обращался ко всем.
— В лагере трещина, Влад. Ты это сам видишь. Резняков уже не тот. Шаман копит пар. А остальные? Они же не знают, кого слушать. Ты думаешь, они тут просто угорают с историй? Нет. Они чувствуют, что всё идёт к выбору.
Он сделал шаг ближе ко мне. Не агрессивно, но с нажимом.
— Придёт момент — и нужно будет решать. Не прятаться за ухмылками, не делать вид, что всё по старому. А встать. Сказать: я с ним. Или с ним. Или со мной.
Он указал на себя.
— А ты, Владик, можешь дальше мимо проходить. Но скоро мимо уже не получится.
Я посмотрел на него, усмехнулся, будто хотел что-то ляпнуть. Но не стал. Потому что, как ни крути — в чём-то он был прав. Воздух в лагере стал как бензин — и хватало одной искры.
Я развернулся и ушёл. А шутки… шутки, как всегда, были только обёрткой для чего-то куда более жёсткого.
Я сидел на перевёрнутом ящике у костра, закуривал вторую за вечер. Подсел какой-то тип — новенький, но уже свой. Мы пару раз пересекались, вроде нормальный. Сначала разговор был ни о чём: как оружие хранить, кто на кухне дежурит, да про ночную вылазку.
Потом он замолчал, затянулся, выдохнул в сторону.
— Слушай, — говорит вдруг, — а чё с Аней-то у тебя?
— В смысле?
— Ну вы ж не встречаетесь, правильно? Типа просто трахаешь, да?
Я боком глянул на него, но ничего не сказал. Он продолжил, как будто вообще это такая норма общения:
— Можно я, типа, попробую её поебать? Ну, по-человечески, без обид. Ты ж с ней не серьёзно, правильно? Делиться надо с пацанами.
Всё. Без слов, просто резким движением встал и вмазал ему кулаком в челюсть — чётко, наотмашь. Он грохнулся на землю, заткнулся сразу.
— Нихуя ты базаришь, — сказал я, глядя сверху.
Он зажал лицо, что-то промямлил, но я уже отвернулся. Просто пошёл прочь.
Не потому что боялся чего-то, не потому что хотел показать, что она "моя". А потому что есть вещи, которые не обсуждаются. Есть черта, за которую не переходят.
А если кто не понимает — значит, сам виноват.
Позже я увидел его снова. Стоял у бочки с водой, заломив рукав, и чётко делал то, что раздражало сильнее всего — флиртовал с Аней. Что-то ей рассказывал, наклонялся ближе, улыбался по-мерзкому. А она стояла, вроде как без улыбки, но и не уходила.
Он тронул её за плечо. Она чуть отстранилась, но не резко. Меня в этот момент перекосило.
Я подошёл, даже не особо быстро. Просто встал рядом.
— Ты чё, долбоёб? — спросил я, глядя ему в глаза.
Он выпрямился, отступил на полшага, усмехнулся, будто ни в чём не бывало.
— Ты чё завёлся, брат? Просто поговорил. Расслабься.
— Я тебе вчера чё сказал? — я шагнул ближе. — Не дошло?
Он развёл руками, мямлил:
— Да чё ты, брат, ёпт… чё ты быкуешь-то? Нормально же...
Аня вмешалась, голос её был резкий:
— Влад, блин, ты чё несёшь? Мы просто разговаривали!
Я даже не глянул на неё — смотрел только в его сторону:
— Съебался отсюда. Чтоб больше рядом не видел. Понял?
Он вскинул брови:
— А ты чё петушишься? Я по-нормальному, а ты сразу в позу...
— Тебе ещё раз въебать? — голос сорвался в металл.
Аня схватила меня за плечо:
— Влад! Прекрати! Ты чё творишь?
— Аня, не мороси, — оттолкнул её ладонь. — И не разговаривай с ним больше. Всё.
— А с чего ты ты мне указываешь? — её глаза метали искры. — Ты кто вообще?
Я фыркнул, глядя на неё в упор:
— Я? Один хуй ты моя.
Она вздрогнула, как будто пощёчину получил не он, а она.
— О, только не начинай, — выдохнула. — Типа мы не вместе, но я должна себя вести, будто мы вместе?
Я замолчал. В горле пересохло. Потому что она, чёрт возьми, была права. Но я не мог этого признать. Не мог показать, что она важна. Это было как встать голым перед толпой — стремно, мерзко, опасно.
— Ты просто не понимаешь, — ответил, я и отвернулся.
Она молчала. Потом резко развернулась и ушла, шаги злые, быстрые. Я смотрел ей в спину. Она не обернулась.
А внутри клокотало. Не злость даже — что-то другое. Как будто ком, облитый бензином, горел под рёбрами.
Но я не пошёл за ней.
Потому что проще было быть жёстким, чем честным. А в этом лагере честность — роскошь, на которую мало кто может себе позволить.
Позже.
Настя сидела у костра, словно тень самой себя. Растёкшийся взгляд, руки лежат на коленях, будто забытые. Казалось, она даже не чувствует жара от огня. Просто смотрит в никуда. Как будто её здесь и нет.
Рядом, полупризраками в пляшущем свете, стояли трое пацанов. Шептались, смеялись, переглядывались. Один из них подошёл ближе, сказал что-то Насте — я не расслышал. Она не ответила. Просто встала. Молча. И пошла за ним за палатки.
Минут через десять вернулась. Села точно в то же положение. Как будто перемотали кассету и включили заново.
Следующий уже ждал. Он даже не скрывал улыбки. Я видел, как он обернулся на друзей, те кивнули, как будто это был просто очередной ход в какой-то тупой, мерзкий ритуал.
Я подошёл ближе.
— Вы чё творите, блядь?
Они обернулись, кто-то хмыкнул.
— Ты чё, Владик, тоже очередь занять пришёл?
Смех. Нервный, неискренний. Я встал между ними и Настей.
— Вы вообще охуели, нет?
Они переглянулись, уже не смеясь. Кто-то пожал плечами.
— Сама ж даёт. Никто её не насилует.
Я посмотрел на неё. На её лицо. Она смотрела в огонь, не мигая. Будто её мозг отключился, осталась только оболочка.
И в этот момент внутри меня всё вскипело.
Да, я понимал. Секс тут стал почти валютой. Не хватало еды, тепла, женщин — на всех не было ничего. Я видел, как Аню обхаживают, как делят в разговорах, будто вещь. Всё это можно было понять. Но то, что происходило сейчас, не имело отношения к похоти. Это было что-то другое. Она была в фрустрации, в отупении. Это не было добровольным. Даже если не было силы, это было насилие.
— Слушайте сюда. — Я поднял голос. — Если ещё кто-нибудь к ней подойдёт — я сам тебе, сука, башку разобью. И не надо потом ныть.
Они замерли. Никто не ответил. Кто-то отвернулся, кто-то пожал плечами. Но ни один не двинулся дальше.
Я сел рядом с ней. Она не сказала ни слова. Не посмотрела. Просто сидела.
И я тоже молчал. Потому что не знал, что говорить. Потому что было стыдно. Не только за них. За всех нас. За то, что мы вообще допустили, чтобы это стало нормой.
Ночью, когда лагерь стих, она пришла ко мне. Просто села рядом. Босые ноги чуть шуршали по песку. Я даже не сразу понял, что это она — не смотрел в ту сторону. Она молчала, смотрела в темноту перед собой. Не на меня.
— Ты один меня не хочешь, — сказала тихо. — Смешно, да? Даже сторож, между дежурствами... А ты — нет. Почему?
Я не ответил. Просто смотрел на огонь. Она немного усмехнулась, но как-то криво, без настоящей улыбки.
— Я тебе не нравлюсь? Или боишься? Думаешь, тоже станешь, как они?
Я всё так же молчал. Не потому что не знал, что сказать — а потому что всё, что бы я сейчас ни сказал, было бы неправильно.
— Только ты ведь не спасёшь меня, Влад. — Голос у неё был почти шёпотом. — Я — не Настя. Я дырка. Пустая, звенящая дырка, где раньше что-то было.
Она замолчала. Я всё сидел рядом. Не тронул, не подошёл ближе. Просто был рядом. И, наверное, это её добило сильнее всего.
Она чуть сгорбилась, уткнулась лбом в колени. Не плакала. Просто сидела, как будто держалась из последних сил.
Я не знал, как быть. Но я не ушёл.
И, может, это было единственное, что я мог сделать. Просто не уйти.