Всё начиналось как будто понарошку. Смешно, шумно, по-ребячески. Пацаны играли в «монетку» — ладони в кровь, но всё с ухмылкой, без злобы. Или в футбик на жопу: проигравшие выстраиваются в ряд, победившие лупят по ним мячом. Зрители гогочут, все делают вид, что это просто весело. Хотя на деле в этих играх уже пряталась жажда самоутверждения. Главное было не ударить слабо. Если не попал или ударил мимо — становишься посмешищем.
Всё держалось на таких простых, почти детских ритуалах. Кто-то случайно заденет, кто-то сорвётся, но всё равно спустя полчаса все сидят у костра, делят одну сигарету на троих. Было ощущение, будто здесь каждый равен каждому. Никто не гнался за авторитетом, просто пытались выжить, как могли, по понятным, не писаным, но привычным правилам.
Однако постепенно атмосфера начала меняться. И не сразу, не резко. Это не было каким-то одним событием. Просто со временем взгляды стали внимательнее, разговоры — короче, паузы между словами — длиннее. Шутки уже не были просто шутками, в них появилось двойное дно. Люди стали ловить друг друга на интонациях, на оттенках.
Я это всё чувствовал не прямо, а как будто через внутренний барометр. Словно воздух поменял плотность. День за днём натягивалась какая-то невидимая струна, и все знали, что рано или поздно кто-то по ней ударит. Вопрос был только в том, кто и когда. Все инстинктивно начали вести себя осторожнее. Даже те, кто раньше сыпал приколами без тормозов, теперь умолкали в самый последний момент.
Появились вопросы с подтекстом: "А ты чего это сказал?" или "Ты про кого сейчас был?" Одно неосторожное слово — и чувствуешь, будто по лагерю проносится запах дерьма, а ботинок уже в нём. Никто не хотел стать козлом отпущения.
Здесь не нужно было произносить правила вслух. Все и так поняли, как теперь надо. Не ври. Не подставляй. Не будь крысой. Не переобувайся. Мир начал работать по другим законам, более жёстким, хотя внешне всё оставалось вроде тем же.
Игры, конечно, не исчезли. Жопофутбол всё ещё случался, монетка тоже. Но теперь каждый пинок был с прицелом. Каждый удар нес за собой смысл. Словно ты не просто мяч швыряешь — ты обозначаешь своё место в стае. Кто с какой силой бьёт, кто с каким выражением принимает — всё это уже становилось языком. Новым языком, на котором теперь говорили все.
В этой системе координат многое определялось не словами, а телом, выражением лица, тем, как ты стоишь, как смотришь. И от того, как именно ты бьёшь или как терпишь — зависело, кто ты здесь вообще. Игра превратилась в ритуал силы, где уже не было случайных побед или проигрышей. Только ранги.
Аня девчонка с характером. При пацанах себя не даёт в обиду, может и словом, и взглядом поставить на место. Такая вроде бы вся из стали, с претензией на контроль. Но всё это не более чем ширма. Наедине она меняется. И ей нужно было, чтобы её вели. Чтобы кто-то сильнее взял на себя ответственность. В этом была её слабость и сила одновременно. И мне это нравилось.
А вот с Настей всё пошло не так. Пока я пытался держаться в лагере на плаву, среди пацанов, правил, новых и старых ролей по ней пошли слухи. Грязные, тяжёлые, такие, которые сразу портят воздух. Мол, стоит тебе захотеть, иди к Насте, не откажет. "Шишка дымится? Путь тебе известен."
Я знал, что она взрослая, может сама решать. Но мне было больно это слышать. Потому что я знал Настю чуть ближе. Видел, какой она была до... До всего этого. До того, как её бывшего кувадировали у неё на глазах. Там что-то сломалось, я видел это. И теперь будто бы она решила сама прыгнуть в ту грязь, в которую её уже втянули. Словно раз уж тебя втоптали — сама встань на колени, но на своих условиях.
И я чувствовал вину. Не за неё — за себя. Что не поговорил. Что не дёрнул. Не встряхнул. Хотя, кто я ей такой?
Понятно, я не мог подойти и сказать: «Хватит, стой». Не мог закрыть ей тело или душу. Но всё равно думал: может, если бы чуть раньше — всё бы пошло иначе?
Жизнь тем временем шла, как ни в чём не бывало.
Петя, который с размаху разбил свою биту о башку Олега, ходил вечно в поисках чего-то тяжёлого в руке. То поленце, то клюшка, то труба от палатки. Всё было не то. Пока, наконец, наш местный столяр не смастерил для него игрушку — деревянный меч в стиле ацтекского макуахуитля. Не знаю, где он раздобыл обсидиан, но выглядело это как настоящее оружие. Петя размахивал им, как пацан на утреннике, и сиял, будто нашёл своё.
С Миркой сначала всё было непросто. Доверия к нему не было. Говорили, мол, засланный. Разведчик от Чёрных Псов. Маленький, тихий, глаза шальные. Но потом привыкли. Тем более Стёпа его к себе прижал, как родного. А к Стёпе тут все с уважением. Так что решили: ну и ладно. Пусть будет.
И вот одним днем новое развлечение. Началось, как всегда, с разговоров.
— Вот сто процентов, если раз на раз выйдут, Резняк размажет Шамана, — ляпнул кто-то у костра.
— Да не гони, Шаман же с детства в зале, у него удар с ноги как у коня.
— Да у него удар как раз не поставлен, он один раз пнул — сам упал.
— А Резняк сделает свою подсечку и всё, дело потом уже за малым.
Сначала это было просто болтовнёй. Все смеялись, спорили, подкидывали имена.
— А вот этот, в синей олимпийке, по нему видно — UFSшник или самбо каким нибудь занимался.
— Да не, выглядит хлюпиком. А руки как макароны.
Но потом кто-то кинул:
— А чё базарить-то? Выйдите в круг. Раз на раз.
И всё. Разговоры обернулись действиями. Вечером на поляне стали собираться круги. Сначала в шутку — «тренировочный матч». Потом всерьёз. Один против одного. Без жестокости, по правилам, но всё всё понимали — проиграл, значит ты ниже.
Так появилось это — атаманство. Придумали пацаны, никто не навязывал. Просто так вышло.
— Ну чё ты, боишься что ли? — говорил один, слегка ухмыляясь, подначивая.
— Да с хуяли я боюсь? Мне похуй, могу выйти. Просто травма у меня была недавно.
— Травма… ага. Просто скажи, что очкуешь.
— Не очкую я.
— Ну тогда всё просто. Если не выходишь — атаманом ниже.
— С хуяли я ниже-то?
— Такие правила.
— Ладно, похуй, выйду.
Так и рождались новые роли. С признанием того что: этот выше, этот ниже. А если хочешь обратно то докажи. Тебя никто не держит. Только кровь, пот и то, как ты стоишь на ногах.
Некоторые, конечно, открещивались. Говорили: «А чё, мы гладиаторы что-ли чтобы так выходить». Но на них смотрели с тем самым взглядом: ты либо выходишь на ринг, либо внизу списка. Против толпы идти — это уже другая битва. Не раз на раз, а один против стаи.
Вот и пригодилась в который раз моя доска, которую я притащил. Сначала она была нужна для записей насущных дел. Теперь на ней решались судьбы: кто кого, кто выше, кто ниже.
Чем больше народу выходило на драки, тем больше появлялось имён. И тем больше уходило вниз. Кто-то залетал резко, а потом так же резко падал, один неудачный выход, и ты уже не "боец", а «тот, кого положили».
Меня как будто обошли стороной. Может, потому что уже показал, что умею. Как-то молча определили и дали пятое место. Я и не настаивал. Первые места занимали настоящие бугаи — масса, сила, и к ним лучше не лезть просто так. Умный понимал: не в топе сила, а в балансе.
И вот, среди общего гула, ко мне подходит Резняков.
— Ну чё, Владик, выйдешь против меня? Или очкуешь?
Смотрел он хитро, с ухмылкой. Не злой, но с таким оттенком… типа, проверка. Не на силу, а на стойкость.
Я был готов к любой драке. Уже дрался не раз в безнадёжных ситуациях, где казалось, что точно не вывезу. Но вывозил. Вытягивал на духе, на том, что нельзя давать заднюю.
Но сейчас всё было иначе. Это не просто махач, это как вызов в шахматах: не побеждай, а не проиграй. Один неверный шаг, и ты уже "лох", и на тебя вешают ярлык.
— Да похуй чё, — говорю, спокойно, чуть дерзко. — Только ты-то больше меня в два раза.
— Да не боись, главное же техника, — усмехается он.
В толпе гогот, как по команде.
— ОООО, пацаны, нихуя себе! Владик будет пиздиться с Резняковым!
Пошло шевеление. Толпа знала: это не просто бой, это событие. И каждый хотел быть его частью. Смотреть, запомнить, потом рассказать.
А я просто встал. Сердце било ровно. Всё как всегда. Или проиграю — или нет. Главное — чтобы не сломаться.
Плотный круг из людей сомкнулся вокруг нас с Резняковым. Вокруг — тени от факелов, мерцание света на лицах, глаза зрителей горят. Кто-то шепчет, кто-то затаил дыхание, кто-то гогочет нервно. Но в целом — тишина, будто сейчас не бой, а какой-то древний ритуал.
Резняков был спокоен. Ровный взгляд, руки опущены, тело расслаблено. Как будто он уже дрался здесь сто раз.
Мне про него рассказывали: в Виннице, якобы, он отпиздил какого-то правосека, поймал его на подсечке, уронил, а тот только и успел заорать: «Сдаюсь! Сдаюсь!» Кто-то говорил, у него удар поставлен, плотный, хлёсткий. Кто-то утверждал, что борьбу он знает не хуже, чем боксирование.
Я боролся. И не раз. Знал, как уйти из захвата, как использовать вес противника против него. Но всё это — теория, если человек на голову тяжелее тебя и чуть быстрее, чем ты ожидал.
У него было преимущество. Масса. И, скорее всего, опыт. В таких условиях главное — не залезать под него. Держать дистанцию. Выбивать дыхание, если получится. Давить не силой, а выносливостью и точностью. И — не дать себя зацепить.
Мир сузился до круга, до движения его плеч, до его дыхания.
Всё, что было раньше — ребята, лагерь, доска, разговоры про честь, иерархию все исчезло. Остался только он, я, и это дрожащее пламя вокруг нас.
Мы коротко пожали друг другу руки — быстро, почти формально. Ни тебе улыбки, ни слов — только стальная сдержанность. И сразу отскочили назад.
Резняков, несмотря на массу, двигался удивительно легко. Я не ожидал от него такой юркости. Он сделал два коротких прыжка назад, встал в бойцовскую стойку, слегка наклонившись вперёд, и уже через секунду начал сближаться — стремительно, без разгона.
Шустрый, сука… опасный.
Я не стал тянуться ближе. Вылетел с серии лёгких джебов — больше на проверку, чем на урон. Просто посмотреть, как он реагирует. Ловит, читает, блокирует достаточно уверенно, с опытом. Лицо спокойное. В глазах нет ни ярости, ни страха как будто просто выполнял работу.
Я начал кружить, выжидать. Не дать ему подойти. Моя дистанция это моя безопасность. Я не полезу в его клинч, там он задавит. Мне нужно вымотать. Ударить и уйти. Проверить корпус, отвлечь, выйти на ногу.
Он делает ложный шаг вперёд — я рефлекторно отскакиваю. Он усмехается. Заметил, что я дернулся. Хочет заиграть на нервах. Хитрый.
И вдруг без всякого сигнала, без замаха, он бросается вперёд и идёт в захват. Не прямолинейно, нет, он сбоку, снизу, с движением бедра. Всё технично. Я понимаю — если схватит, уронит, и дальше будет просто каток.
Нельзя. Ни за что.
В долю секунды корпус уходит в сторону, нога назад — и резко возвращаюсь с лоукиком. Бью сильно, вкладываюсь, прям в ту опорную ногу, которой он шёл на сближение.
ШЛЁП!
Он чуть теряет баланс, морщится. Не ожидал. Главное — не дать дышать.
Сразу же отступаю, не даю себя зажать. Он отряхивается, переводит дыхание, будто ничего не было — но теперь уже осторожнее.
Хорошо. Уже не лезет сломя голову.
— Ну чё, Владик, — кидает он с усмешкой, — шустрый ты, как моль.
Я не отвечаю. Знаю, зачем он это — хочет сбить, втащить меня в болтовню. А я сейчас весь — в дыхании, в движениях, в его плечах, в его глазах. Читаю, дышу, двигаюсь.
Круг молчит. Кто-то шумит, но далеко. Внутри нас — звенящая тишина.
Один промах — и ты на земле.
Я продолжал двигаться по кругу — короткие шаги, будто по лезвию. Джеб. Отскок. Проверка. Он всё ещё крепок, но уже стал чуть более настороженным. Я чувствовал, как медленно уходит его уверенность в том, что я — лёгкая цель. Я не даю сближения. Бью на отходе, держу дистанцию. Всё идёт по плану.
Но в какой-то момент я ошибся.
Ушёл слишком близко к краю круга, пятился назад — и почувствовал за собой плечи зрителей. Чуть задел кого-то локтем. Пространства нет. Всё, дальше отступать некуда.
Блядь.
Он понял это мгновенно. Дал себе ровно одну долю секунды — и рванул. Стремительно. Как будто не сдвинулся, а выстрелил из пращи.
Я не успел выйти в сторону. Пытался дернуться, но он уже был рядом. Сначала корпусом, потом рукой под плечо, обхват. Меня накрыло волной веса. Это был не удар, не толчок — это было именно давление. Давление всей его туши.
Я ухожу в корпус, пытаюсь упереться, но он уже цепляется за ногу, смещает баланс. Подсечка. Я падаю, но не полностью. На коленях, на локте, борюсь, выворачиваюсь, вцепляюсь в его локоть.
— Сдаёшься?! — рычит он мне в ухо, держа меня в плотном захвате, плечо мне в шею, бедро в корпус.
— Сдаёшься, Влад?! — сильнее давит, дыхание горячее, руки как клещи.
Я хриплю, но не отвечаю. Ни да, ни нет. Только силой тела показываю, что я ещё жив. Бью его локтем в бок, цепляюсь ногой за его бедро, но он как стена.
Уже почти готов признать, что всё — дальше не вылезу. Но тут...
— Пацаны! Караул! — раздаётся крик откуда-то сбоку.
— НА НАШИХ ВЫШЛИ! Недалеко от деревни! С восточной стороны!
В круг влетают разведчики, лица в пыли, один держится за плечо. Всё замерло. Кто-то крикнул: «Чё, правда?»
— Да, блядь! Вооружены, мы с Шаманом их еле обошли! Надо поднимать всех!
Резняков отпускает захват. Мы с трудом поднимаемся на ноги. Я кашляю, шея ломит, всё тело гудит от напряжения.
Он смотрит на меня с тем же прищуром, но уже без давления. Просто короткий кивок.
— Продолжим как-нибудь. — говорит он и уходит к толпе.
Я с трудом выпрямляюсь. Дыхание рваное. Но внутри ни капли страха. Только азарт.
Всё, что происходило до этого — игры, драки, атаманство, даже моя схватка с Резняковым — всё это в один миг стало неважным. Растворилось, как дым от костра, под напором настоящей опасности.
К лагерю прибежали разведчики. Сбивчиво, на взрыд, но суть была ясна: у деревни, нашей деревни, появились чужие. Не просто бродяги или вольные — это были черные псы. Тот самый отряд, про который Мирка не раз рассказывал в тихих ночных разговорах.
Они, по его словам, нас не знают. Вообще. Думают, что мы из иностранного легиона — какого-то разрозненного отряда, отбитого от общей армии, но всё ещё вооруженного и с дисциплиной. Именно поэтому, когда они нас где-то замечали раньше — сразу открывали огонь, без предупреждений.
Сейчас, по мнению Мирки, черные псы вышли к деревне не для боя. А чтобы сделать то же, что сделали мы — взять её под своё крыло. Защита в обмен на еду и подчинение. И это значит, что деревня может проболтаться о нас. Пусть даже невзначай. А как только черные псы узнают, что на этой земле уже есть структура, что здесь уже кто-то строит свою власть — всё, наш счёт пойдёт на дни.
Учитывая их численность, а Мирка говорил что их около двадцать тысяч по Индонезии — шансов у нас нет. Просто сметут, размотают без разговоров. Мы для них как сорняки, не представляем угрозы но мешаем. Так что если они узнают, что Мужская Республика существует то всё, конец.
Выход был один: перебить их. Всех. До последнего. И не просто отбить, не прогнать — а не оставить свидетелей. Потому что если хоть один выберется — завтра сюда придёт рота, а через неделю — три БТРа и пулемёты.
К счастью, их было немного — десять человек, не больше. Разведгруппа. Предварительная оценка перед основным входом. Они ещё не закрепились, не обустроились, не поняли, с кем имеют дело.
И в этом была наша фора. Наш шанс.
Мы должны были ударить ночью — быстро, молча, без шума и следов. Чтобы, если кто и найдёт тела, то подумал: «Легионеры поработали». Пусть лучше слух о нас останется легендой. Лучше страх, чем знание.
Было в этом что-то животное, холодное, в чем нет жалости. В этом не было больше гуманизма. Это была война, просто другая, на выживание. В ней не ищешь справедливости, ты просто считаешь тела и молишься, чтобы тела не были, твоих товарищей.
В ту ночь мы готовились к удару на опережение. Не ради территории, не ради амбиций а ради молчания.
Чтобы никто не узнал, что мы здесь.
Чтобы Мужская Республика ещё пожила.
Хотя бы неделю.
А может, и дольше.