В сарае пахло плесенью, старыми досками и чьими-то давними страхами. Земля была влажной и холодной. Где-то наверху постукивали капли, будто время капало, измеряя сколько нам осталось.
Мы сидели втроём: я, Аня и Арсений. Как крысы в ящике, который вот-вот бросят в воду. Никаких звуков снаружи, кроме ветра и редкого щелчка, будто кто-то проверял замок. Мы были никем, и у нас больше не было имени. Только ожидание.
Аня тихо всхлипывала, уткнувшись в колени. Голос её срывался:
— Прости, Владик... Я правда… Я не хотела. Я не думала, что всё так…
Я молчал. Просто сидел, уставившись в стену, где из щели сочилась тонкая струйка света.
Ну а что я скажу?
Так или иначе, с её помощью или без неё, они бы всё равно вышли на нас. Уж кто-кто, а Иностранный Легион знал, как вынимать информацию. Я уверен, они умеют. Сначала испугают, потом дадут надежду, потом предложат выбор. И человек сам всё отдаст. Сам всё расскажет. Улыбаясь.
Могла ли она изменить что-то? Возможно. Может быть, если бы сразу сказала, что возле нас ошивается ИЛ, может, мы бы успели. Подготовиться. Зарыться. Перевезти раненых, укрыть женщин. Может, кто-то остался бы жив. Но всё ли на ней?
Нет.
Я не думаю, что она сыграла критическую роль. Всё было запущено до неё. И если бы не она — нашли бы другого.
А теперь что? Всё уже произошло. Назад не откатить. Аня, как и все, просто хотела выжить. Может быть, хоть кого-то спасти. Себя в первую очередь.
Предательство ли это?
Я не знаю. А кто здесь вообще кому-то что-то должен? Мы все сюда приехали по доброй воле. Никто никого не держал. Мы построили лагерь, дали ему гордое имя — Республика, а потом начали жрать друг друга. Кто первый, кто последний — какая уже разница?
Аня — не предатель. Она — просто человек. Уставший, сломанный, запутавшийся. А может, и я такой же.
Я посмотрел на неё. Глаза запухшие, нос красный, лицо как у маленькой девочки, которую бросили в чужом городе. Плечи дрожали.
Рядом Арсений просто сидел, уставившись в одну точку. В глазах у него не было ни злости, ни презрения — будто он уже давно сжёг в себе всё это.
— В любом случае, — сказал я. — Всё уже произошло.
Аня замерла. Потом кивнула. Не сразу, будто переваривала. Как будто искала в этом фразу хоть что-то, что не убивает окончательно.
Она долго молчала, вытирая лицо кулаками. Потом, не поднимая взгляда, тихо спросила:
— Влад... а что теперь с нами будет?
Я хотел что-то ответить. Может, успокоить. Может, соврать. Но опередил Арсений.
Он шевельнулся, вытянул ноги вперёд и тяжело выдохнул:
— А чё с нами играться? Тут уже не до театра. Скорее всего, всех на плаху. Может, тебя, Владик, и помилуют — ты же врач. Все равно для них ты полезный. Жизни спасал, вены зашивал. А мы? Кто мы? Один лясы точил, в носу ковырял. Вторая — стукачка. Нам билет в один конец, сто процентов.
Он говорил спокойно, почти без эмоций.
Тишина стала плотной, как одеяло, под которым душно. Только капли с потолка и дыхание. Аня отвернулась, я смотрел в щель. Мы сидели, как перед приговором. Без движения. В животе было пусто, во рту — горечь.
И тут — шаг. Тихий, осторожный.
Скрипнула дверь. В проёме появилась Настя. Бледная, волосы спутаны, глаза в тени — но она стояла, как будто всё ещё могла держать мир на плечах.
— Быстро, — прошептала она. — Пока охранники ушли. Я их отвлекла. Долго их не будет.
— Что?.. — Аня сжалась, будто не поверила.
За Настей показался дядя Стёпа. С рюкзаком за спиной и самодельным обрезом в руке.
— Хватит жертв, — сказал он, тихо, почти ласково. — Если сейчас не уйдёте — завтра будет поздно. У вас есть шанс. Я сейчас чиню яхту, айда за мной.
— А ты? — спросил я у Насти.
Настя кивнула куда-то в сторону.
— Я вас прикрою. Я приду позже. Мне нужно кое-что доделать.
— Вещи есть? — спросил Стёпа.
Мы переглянулись. У нас не было ничего. Только то, что было на нас: грязная одежда, сбитые колени, глаза, в которых не осталось сна.
— Этого хватит, — сказал он. — Пошли.
Мы вышли. Сарай остался позади, как старая клетка, которая вот-вот захлопнется за другими.
А впереди — только лес, ночь… и шанс, хлипкий, как перегоревшая лампочка в темноте.
По дороге встречались редкие группы, патрулирующие территорию. Кто-то нес караул у складов, кто-то прохаживался между деревьев, вяло освещая фонариком кусты. Но вёл нас Стёпа. Он знал маршруты, знал смены, знал, кто и где спит на посту.
Пару раз приходилось замирать в кустах, прятаться, ждать. Сердце колотилось где-то в горле, казалось, его можно услышать даже сквозь мёртвую тишину. Но никто нас не заметил. Мы были тенями.
К рассвету небо начало синеет, и где-то вдали завыл шакал или больной пёс. Мы вышли к старой бухте, где обломки цивилизации гнили в мутной воде. Среди них — та самая яхта. Почти готовая. Почти забытая.
Когда до неё оставалось метров двадцать, Арсений вдруг остановился.
— Ну вот она, — выдохнул Стёпа, махнув рукой. — Быстрее, пока свет не разлился.
Но Арсений не шёл.
Я обернулся. Он стоял, уперев руки в бока, смотрел на корпус яхты, как будто там, в этих облезлых стенках, была вся его прошлая жизнь. И вся его ненависть.
— Нет, — сказал он наконец. — Обратно я туда не полезу.
— Чёго ты это вдруг? — тихо бросил я. — Мы дошли, остался шаг.
— Именно, — усмехнулся он, но в голосе не было радости. — Остался шаг — и опять быть в замкнутом пространстве, с вами, с этим блядским прошлым, которое я притащил с собой. Я… не могу. Не хочу. Не буду.
Он сделал шаг назад, затем второй.
— Куда ты? — Аня потянулась к нему, но он уже разворачивался.
— В лес, — бросил он через плечо. — Поиграю в Робинзона. Или сдохну где-нибудь под деревом. По крайней мере, по своей воле.
И ушёл. Тихо, быстро, будто боялся, что передумает.
Мы смотрели ему вслед, пока силуэт не растворился между стволами.
— Пойдёт кругами, — буркнул Стёпа. — Но это его выбор.
И больше никто ничего не сказал. Мы поднялись на борт.
Яхта оказалась удивительно современной. Гладкие линии корпуса, матовый металл поручней, пластиковые панели, даже остатки кожаной обивки в каюте — всё это не вязалось с тем, что творилось снаружи. Внутри было прохладно и тихо, как в музее, законсервированном перед бурей. Казалось, ещё немного — и по палубе пройдёт стюардесса, предложит прохладный коктейль, а в динамиках заиграет лаунж под шум волн.
Ничто не выдавало того, что всего несколько недель назад здесь ели друг друга.
Ни пятен, ни запаха, ни следов насилия. Степа, похоже, действительно постарался: убрал, вычистил, оттер и закрасил всё, что мог. Только в одном углу, у каютной двери, пол был слегка потёрт — будто кто-то долго сидел, прижав колени к груди. Но даже это казалось скорее иллюзией.
Здесь было странно уютно. Даже страшно уютно.
Настя молча стояла у иллюминатора, смотрела на серый прибой. Я прошёл по узкому проходу, заглянул в машинный отсек. Всё на месте. Всё готово. Как будто нас кто-то ждал.
— Эту махину хотели распилить на металлолом, — Стёпа, опершись на поручень, кивнул в сторону моторного отсека. — Движки списанные, навигации нет, аккумуляторы дохлые. Но я глянул: всё не так уж плохо. Электроника сгорела, да, но железо живое. Мотор — японский дизель. Я Резнякову сказал: если даст несколько дней и не будет мешать — заведу. Он не поверил, но разрешил ковыряться.
— Радио работает. Генератор тоже кое-как оживает. Тут даже свет в каютах есть — только экономить надо. Навигации нет, но это, честно говоря, и к лучшему. Меньше заметности.
Я огляделся по сторонам. Всё и правда выглядело надёжно: переборки плотные, бак с водой — полный, на камбузе — старый газовый баллон. Чуть пыли, но ничего. Даже аптечка в норме.
— А никто из тех, подсосов Резнякова, сюда не сунется? — спросил я, нахмурившись.
Стёпа хмыкнул:
— Сюда? Да кому она сдалась. Все думают, что эта корыта давно мёртвая. А если и кто вспомнит — никто не верит, что она может поплыть. Пока мы тут, в тени, нас никто искать не станет. А если что — в трюме можно спрятаться. Там отсеков, мама не горюй. Настя прикроет, если что. Да и по-честному — зуб на вас никто не точит. Не та ситуация. Сейчас каждый сам за себя.
Он замолчал, а я прошёлся по палубе.
Ни пружинящих досок, ни вонючих щелей — всё было чисто. Словно не убежище, а резервный выход из всего этого дерьма. Аня, бледная, но спокойная, сидела на носу, глядела в туман.
Обживаться по сути не пришлось. Всё было — посуда, газ, рыболовные снасти, аптечки. Стёпа через день приносил то банку тушёнки, то мешок риса, то пару дохлых кур, выменянных у деревенских на старые батарейки. Рыба ловилась прямо с кормы — мелкая, костлявая, но сытная.
Спали вповалку, без охраны. Впервые за долгое время без оглядки. Но все же было беспокойство внутри. Потому что мы не знали, сколько у нас есть времени. И откуда придёт следующий удар.
С Аней мы по очереди дежурили, иногда вместе, иногда поодиночке. Шухер никто не отменял, хоть и казалось, что всё улеглось. Особенно под утро, когда на воде лёгкий туман — тогда каждая тень казалась чужим силуэтом, каждый скрип — шагами.
Стёпа приносил провиант через день-два. Иногда с ним приходил Гриша — парень свой, проверенный, ещё с первых дней. Не болтун, не лезет куда не просят. Стёпа сказал, что ему можно доверять, и я поверил. Тот только кивал, улыбался как-то по-своему и молча таскал ящики.
Когда кто-то посторонний шёл по тропе, мы с Аней сразу уходили в трюм. Там всё было уже разведано: где можно затаиться, откуда смотреть, как слышать, но не быть услышанным. Но, как и говорил Стёпа, никто специально нас не искал. Ни одна собака даже не тявкнула в нашу сторону.
Яхта стояла на отмели, будто забытая временем. И это было хорошо.
Со временем наши отношения с Аней изменились. Раньше всё было проще — немного чувств, много тела. Разделённая койка, пот, слова на грани. Сейчас все изменилось. Теперь она просто рядом. Сидит рядом, когда я чиню генератор. Спит рядом, не касаясь. Мы очень много разговаривали и чаще всего о простом и обыденном. Про дом, про школу, про родных, про кино, которое давно не видели. Всё стало дружеским.
И, честно? Так было правильно. Пусть останется как есть. Нам хватало.
Иногда ночью я просыпался и слышал, как она дышит. Ровно, спокойно. Как будто всё, что было до этого — лагерь, кровь, крики, карцер — это просто дурной сон. И только эта яхта — настоящее.
Но я знал: долго так не будет. Вода слишком спокойная. Значит, буря ещё впереди.
Мы сидели на корме, ближе к рации. Было душно и сыро, прибор потрескивал — как старый телевизор, улавливая обрывки. Аня что=-то сидела и перебирала, Степан курил в открытый люк, я просто сидел и слушал, как щёлкают волны о борт.
Вдруг рация ожила, чётким щелчком, как будто кто-то специально вывел частоту. Пошёл глухой, но разборчивый английский:
— “Handler, this is Falcon Two. Confirm delivery status. Repeat: confirm delivery.”
Я обернулся. Аня уже подняла голову, Степан замер.
Через пару секунд — другой голос. Более глухой, с акцентом. Узнаваемый.
— “Yes. I’m… still inside. Reznyakov not cooperate. But… I prepare. Send more team soon, yes? I make opening.”
Аня нахмурилась, почти шепча:
— Это Шаман. Он говорит, что Резняков не сотрудничает, но он… готовит всё. Просит прислать ещё команду.
— Это точно? — спросил я, хотя сам уже всё понял.
— Сто процентов.
Степан выругался, глядя в пол. Рация снова трещала, шли короткие команды на английском — будто операторы обсуждали логистику. Потом снова:
— “I give location. When time come. I know who resist. We take only useful.”
— Он говорит, что даст координаты позже. Что уже знает, кто будет сопротивляться. И что они возьмут только тех, кто им нужен, — перевела Аня.
Мы ещё пару минут молчали. Рация стихла, будто и не было ничего.
— Это значит, — сказал Степан, — что он давно с ними. И просто ждал момента.
— Получается так, — ответил я.
Аня огляделась, тихо:
— Мы должны что-то с этим сделать. Сказать Резнякову?
— А кто нас будет слушать? Нас же только что чуть не убили, — отозвался я. — Ты думаешь, он поверит?
Степан молча затянулся. Потом тихо выдохнул:
— Ну, тогда хотя бы надо попытаться. Передать через кого-то. Через Гришу или Серёгу.
— А если нас перехватят? — Аня нервно обвела глазами пространство вокруг.
— Тогда сдохнем с совестью чистой, — ответил я. — Это лучше, чем потом смотреть, как всех сносят под ноль.
Вечер был тягучим. Влажный воздух стоял в трюме, как затхлая вата. Вокруг пахло солью, старым пластиком и пылью, которую вытряхнули из шкафов при расчистке. Яхта казалась застывшей посреди острова и был чужим, словно из другой жизни. Внутри было тихо. Только слабое потрескивание радиоприёмника. И редкие щелчки от старого пластика, который то ли остывал, то ли вспоминал, как гудел когда-то кондиционер.
Аня сидела у радиоприёмника и щёлкала ручкой настройки. Щёки впали, волосы собраны в узел, глаза сосредоточены. Из динамика то и дело прорывались помехи, что-то на английском — сухо, сдержанно.
— “…package will arrive by dawn.”
— “...no resistance expected…”
Я прислушивался, но понял не всё. В какой-то момент услышал голос.
Шаман.
Говорил по-английски, с резким акцентом, как будто ему приходилось прикусывать язык.
— Это он, — сказала Аня, не отрываясь. — Он с ними. Не “о них” — а “с ними”.
— Он назвал координаты, — тихо добавила.
Я сел рядом, вслушиваясь в обрывки: “zero hour… group B ready…”, потом снова Шаман. Нечётко, но было ощущение — он делает это не в первый раз. Не как испуганный, а как человек, у которого давно есть договорённость.
Гриша появился ближе к ночи. Сухой, настороженный, как всегда. Он, как обычно, заглянул к Стёпе взять рыбы — и уже через пару часов сидел в трюме с нами. Парень был нервный, худощавый, но в отличие от других — слушал, запоминал и не болтал зря.
— Что тут у вас?
Мы с Аней переглянулись.
— Радио, — сказал я. — Мы перехватили сигнал а там Шаман. Общается с Легионом.
— Ну... я не удивлён, — отозвался он, присев на корточки. — Он с каждым днём всё тише, и всё закрытее. Выводит людей “на разговоры”, кто-то возвращается, кто-то — нет. Парни из второго отряда — пропали. Мой сосед исчез два дня назад.
— Думаешь, сдаёт по одному?
Гриша пожал плечами.
— Может быть. А может, сам что-то строит. Только не с нами.
— Надо передать Резнякову, — сказал я. — Он должен знать, что Шаман — не просто возглавляет воинов в Республике. А похоже с самого начала был с иностранным легионом.
— А если он уже знает?
— Если знает и молчит — тогда мы в полной жопе. Если не знает — шанс хоть что-то изменить. Пусть сам решает, но молчать нельзя.
Гриша замолчал. Потом выдохнул:
— Попробую. Но если не получится — лучше мне не возвращаться.
Он ушёл около полуночи. Вернулся под утро. Мокрый, в глине, с рваным рукавом и простуженным голосом.
— Не вышло, — сказал он, сев прямо на пол. — На КПП тормознули. Проверка, типа. Тупо стояли, досматривали. Потом был шанс проскочить, но Резнякова уже не было. Ушёл с группой на восточный склон. Шаман — исчез. В штабе тихо. Слишком тихо. Будто все ждут чего-то.
— Ты хоть кому-то сказал?
— Нет. НЕ стал говорить. Мало ли кто за Шамана. Молчат, но смотрят как-то… ну, ты понимаешь. Словно уже за тебя всё решили.
Мы сидели молча. Радио продолжало трещать. По-английски говорили о “второй фазе”, “готовности групп” и чётком дедлайне: рассвет.
.”Zero hour confirmed.”
“If R is not handed over — full protocol, full wipe.”
Я смотрел в потолок. Было странное чувство — как в фильмах, когда знаешь, что осталась одна катушка плёнки. Последняя. Но в реальности никто не скажет, когда наступит финал.
— Ты правда хочешь идти туда? — спросила Аня. — Думаешь, тебя там кто-то будет слушать?
— Я не знаю. Но я не могу просто сидеть и ждать, пока по рации объявят, что всё кончено. Или что кого-то убили.
— А если ты пойдёшь — и просто умрёшь первым? Зачем тебе умирать за Резнякова?
Я пожал плечами. Это было не геройство. Мы знали, что ничего не кончается. Всё только начинается. Только вот — с какого конца хватать это месиво, непонятно.
— Я не за Резнякова. И не за Шамана. Просто если хоть у кого-то ещё остались мозги — им надо знать. Или попробовать вытащить тех, кто остался нормальным.
— А если никто не остался? — вмешался Гриша. — Тогда что?
— Тогда, наверное, мы всё и закончим.
Дальше никто не говорил. Радио шипело. Лёгкий ветер шевелил жалюзи. Было ощущение, что за нами уже идут.