Мы подъехали к мосту ближе к часу дня. Асфальт здесь был разбит: в трещинах, кое-где стояли лужи после ночного дождя. Но ехать можно было. Портер тяжело тянул вперёд, мотор натужно гудел, выдыхая чёрный дым. Петя сидел напряжённо, вцепившись в руль. Рядом с ним молчал Степан. Мы сзади тоже молчали, все устали.
Через просветы в деревьях слева открылось озеро. Тоба. Вода была спокойной, почти неподвижной. Края поросли зеленью, местами виднелись рыбацкие хижины. Где-то по поверхности проплывала старая лодка без мотора.
— Это оно? — Тёма приподнялся, держась за борт, голос был севший, хриплый.
— Самосир, — кивнул Батор. — Остров в центре озера. Мы почти приехали.
— Почти — это сколько? — спросил Олег, поправляя лямку рюкзака.
— До места километров пять. Если не ошибаюсь, — ответил Батор. — Но на машине не доедем.
Он оказался прав. На въезде на мост дорогу перекрывали машины. Несколько легковушек, пикап, затем дальше — старый автобус, загнанный поперёк. Между транспортом кто-то в прошлом устроил баррикаду из железных бочек, сеток и бетонных блоков. Всё проржавело, но выглядело надёжно.
Петя заглушил двигатель.
— Всё. Пешком дальше, — сказал он и вылез.
Мы тоже вылезли. Воздух здесь был влажный, пахло сыростью и какой-то древесной гнилью. Комары — как всегда. Солнце вышло из-за туч и сразу припекло.
Тёма попробовал сам спуститься с борта, но едва встал — пошатнулся. Я его подхватил.
— Сидеть. Носилки, — сказал я.
Он ничего не ответил. Только кивнул.
Сняли багаж. Самое важное — вода, еда, аптечка, остатки топлива — канистру спрятали под тент у машины. Если вернёмся — может, ещё пригодится.
Олег подошёл к автобусу, постучал в бок ладонью. Никто не отозвался.
— Тихо. Либо никого, либо давно ушли, — сказал он, прислушиваясь.
Мы подняли Тёму на самодельных носилках и двинулись по мосту. Шли медленно, глядя по сторонам. Слева — озеро. Справа — то же самое, в зеркале воды отражалось небо. Далеко впереди, над деревьями острова, торчал белый шпиль.
— Это церковь? — спросил кто-то сзади.
— Похоже, да, — отозвался Батор. — Там должен быть он. Резняков.
Мы шли по мосту как по границе: за спиной — старая дорога, впереди — то, ради чего вообще всё это было. Ни звуков, кроме шагов, ветра и плеска воды.
Перед лютеранской церковью, среди высоких трав, стояла старая армейская палатка. Рядом — пустая пластиковая канистра, сложенные доски, обгоревшая табличка. Возле входа сидел человек. В простом тёмном свитшоте, с короткими рукавами, смотрел прямо на нас, не двигаясь.
Мы подошли, притормаживая. Портер остался у дороги, Тёма на носилках — между нами.
— Мы ищем Резнякова, — начал я. — Мы пришли с материка. Нас пятеро. С нами тяжёлый, раненый. Мы с самого…
Я осёкся. Он не моргнул.
— Резняков с ребятами ушёл на базу, — сказал спокойно. — Скоро подойдут наши. Пойдёте с ними.
— А ты кто вообще? — спросил Батор, чуть хрипло.
— Аркадий.
— Админ... Аркадий? — прохрипел вдруг Тёма, чуть приподнимаясь на локте. Губы у него дрожали. — Это серьёзно ты?..
— Был, — кивнул тот. — И остался.
Повисла короткая тишина.
— Вы не первые, — продолжил Аркадий. — Сейчас на базе около пятидесяти семи человек. Кто с гор, кто с побережья. Кто по воде, кто лесами.
Он указал в сторону тропы, уходящей в зелень позади церкви.
— Лагерь чуть дальше, за склоном. Вон по той тропе, — Аркадий махнул подбородком. — Это типа точка сбора. А база сама — километров десять, может меньше. Пешком только. Машиной никак.
— Ждать, значит, тут? — спросил Стёпа.
— Ага. Сейчас кто-нибудь с базы подойдёт, и вместе пойдёте. Без них — не стоит.
Мы переглянулись. Все как будто выдохнули. Тёма лежал, глаза прикрыты, губы бледные. Стёпа плюхнулся на какой-то валун, Петька сел прямо на землю, облокотившись на колено. Я скинул рюкзак и сел рядом.
— Слушай… — повернулся я к Аркадию. — А Резняков давно там?
— Да, почти с самого начала. Сначала сам всех встречал, объяснял, что к чему. Потом людей стало до хрена. Каждый день кто-то новый. Сейчас вот я тут. А он — на базе. Дела там.
— Много народу вообще?
— Ну, сейчас где-то человек пятьдесят семь. Кто с гор пришёл, кто по воде. Кто пешком плёлся. Все по-разному. Но приходят. Там уже почти как деревня.
Аркадий говорил спокойно, будто уже в сотый раз это рассказывал. Не то чтобы гордился — просто констатировал. Усталый, привычный тон.
Тёма чуть пошевелился на носилках, как будто пытался что-то сказать, но только приоткрыл глаза.
— Он… держится? — спросил Аркадий, кивнув в его сторону.
— Держится, — ответил я. — Но с каждым часом хуже. Долго так не протянет.
Аркадий кивнул, не глядя.
— Было бы хорошо двинуться сразу. Но если пойдёте сами — легко свернёте не туда. Там развилки, тропы путаются. Заблудитесь. И всё, кранты.
Он почесал подбородок.
— Потому и ждите. Наши скоро будут. Они эту дорогу как свои пять пальцев знают.
— А если не скоро? — спросил Стёпа с камня.
— Придут, — спокойно сказал Аркадий. — Тут всё по графику. Они уходили с утра. Время как раз подходящее.
Но в этот раз они задерживались.
Солнце медленно катилось к горизонту, воздух стал прохладнее. Мы сидели в тени у обочины, возле тропы. Кто молчал, кто потягивал воду из фляги, но напряжение нарастало.
— Ну чё, они где? — в какой-то момент не выдержал Петя.
— Щас будут, — отозвался Аркадий, не поднимая головы. — Они всегда чуть позже подходят. Ждите.
Прошло ещё минут двадцать. Снова:
— Аркадий, серьёзно. Где люди?
— Вы ж не одни такие, — спокойно ответил он. — Там с побережья ещё группа пришла, их тоже надо было встретить. Всё срастётся.
Я посмотрел на Тёму. Он лежал, прикрыв глаза. Периодически слабо дергал плечом — будто ловил комара. Губы сухие, лицо ещё бледнее, чем утром. Я поднёс руку к его шее. Пульс слабый. Рваный.
— Ему хуже, — сказал я.
— Я вижу, — ответил Аркадий, наконец поднимаясь. — Ну вон же идут, видишь?
И действительно — с тропы, вдали, показались силуэты. Трое, может четверо. Медленно шли, разговаривали между собой. Один нёс что-то на плече — похоже, ружьё.
— Щас пойдёте с ними. Потерпите чуть-чуть.
— Влад… — прохрипел вдруг Тёма.
Я наклонился. Его губы чуть дрожали. Он с трудом открыл глаза. Глядел в никуда, будто сквозь меня.
— Расскажи ему… расскажи Резнякову, что я был с самого начала. Ещё когда он был просто тренером… когда только начинал Мужскую Республику. Я тогда донатил. Через тот старый сайт… помнишь?
— Тёма… — выдохнул я.
— Я мечтал дойти… просто увидеть его. Сказать — спасибо. Что не бросил… что остался.
— Ты сам скажешь. Мы почти пришли, слышишь? Потерпи.
Мы сидели на траве, под обломком вывески, когда Тёма вдруг дернулся.
— Тёма? — Я подошёл. Он пытался дышать — рвано, поверхностно. Под глазами сразу залегли синеватые тени. Лицо побледнело, будто стеклянное. Губы начали синеть на глазах.
— Чёрт… — я уже был рядом. Положил пальцы на сонную — пульс рваный, нитевидный, почти не прощупывался.
— Он что, задыхается? — подошёл Батор.
— Тромбоэмболия, скорее всего, — сказал я. — Сначала рана, потом дни на жаре, обезвоживание, стресс… Всё на месте. Тромб мог сорваться — и ушёл в лёгкие. Лёгочная артерия забилась.
Тёма всхлипнул, выгнулся на носилках, глаза у него закатились. Пульса уже почти не было. Кожа — серая, холодная. Я сразу понял: начинается острая сердечная недостаточность, а за ней — тампонада или тотальная гипоперфузия.
— Помогите! — рявкнул я. — Откиньте руки, под голову что-то… Держите ровно!
Он уходил быстро. Я дал ему прекардиальный удар — вслепую, на автомате. Пусто. Тут же начал компрессии, двумя руками, ритмично. Грудная клетка прогибалась. Я считал. Кто-то стоял за спиной, дышал мне в ухо, но я не оборачивался.
— Один… два… три… — шептал я. — Давай, блядь. Тёма, давай…
Ничего.
Спустя полминуты я замер. Рука сама потянулась к шее — нет пульса. Зрачки расширены. Кожа — мраморная. Всё.
— …всё, — сказал я.
Мы стояли молча. Даже Батор.
И тут со стороны тропы показались люди. Три силуэта, двое с рюкзаками, один с винтовкой на плече. Аркадий встал, махнул им рукой:
— Ну вот, видите? Подходят же. Сейчас и пойдёте.
Они подошли, весело что-то крикнули. Один, повыше, посмотрел на Тёму:
— А этот чего? Ему плохо?
Никто не ответил. Я просто посмотрел на них. Они перевели взгляд — и сразу всё поняли. Наступила тишина. Один снял кепку. Второй что-то прошептал, и отвернулся.
— Всё? — сказал Аркадий.
Могилу копали на том же холме, где всё случилось. Почва была мягкой, рыхлой после недавних дождей, копали руками, монтировкой, крышкой от ящика. Кто-то принес обломок доски, из неё сделали надгробие. На нём ножом выцарапали:"Тёма. Он дошёл."
Пока копали, никто не говорил. Только ветер шелестел в зарослях и жужжала какая-то мошка над носилками.
Когда всё было готово, тело опустили в яму, замотанное в кусок тента. Без лишнего. Просто. Батор на секунду наклонился, будто проверял, правда ли всё это.
Первым заговорил Батор. Он стоял, сжав ладони, глядя на землю:
— Я знал его не так долго… ещё до всего договорились встретиться, если начнётся. Говорили, что дойдём до Резнякова вместе.
— Он был нормальный пацан. Честный. Не заслужил умереть на старте. Но, значит, вот так. Земля тебе пухом, брат.
Он отошёл в сторону. Помолчал.
Следом вышел дядя Стёпа. Говорил хрипло, будто горло пересохло:
— Я его плохо знал. Но видно было, что он светлый человек. И хоть быстрая дорога ему выпала, но дошёл ведь.До Самосира дошёл. Пусть будет покой ему.
Он присел, взял горсть земли и кинул в могилу. Остальные сделали то же.
Я подошёл последним. Постоял с минуту молча, глядя вниз. Потом сказал:
— Он просил передать Резнякову… что подписан на него был ещё с тех пор, когда он тренером был, и когда еще существовала Мужская Республика.
Я передам. Обещаю.
Могилу засыпали быстро. Земля легла ровно, тяжело, без звука. На камне кто-то потом аккуратно прирезал дату. Или то, что помнил.
Когда закончили, стало по-настоящему тихо. Даже Аркадий молчал.
Только потом он сказал:
— Пойдём. Остальным надо знать, что вы пришли.
Когда всё было закончено, мы пошли.
По дороге не разговаривали, шли по тропе, в сторону лагеря. Сзади осталась свежая могила. И хоть нас шло столько же, сколько и раньше, всё равно чувствовалось, кого-то не хватало.
Лагерь оказался в джунглях, за извилистой тропой. Две узкие дорожки вели через кусты, над которыми вились комары. Где-то рядом журчал родник, видимо был источником для воды.
Поселение строилось. Уже стояли самодельные шалаши, каркасы, кто-то рубил бамбук. Мужиков было много. Гораздо больше, чем женщин. Почти все взрослые, но были и совсем юнцы, кто с рюкзаками, кто без. Некоторые смотрели на нас настороженно, кто-то кивнул в знак приветствия.
Нам сказали:
— Располагайтесь где найдёте. Вон там место вроде свободное. Палатки — поспрашивайте, может, у кого лишняя есть. А так, стройте, что сможете.
Мы прошли чуть вглубь, нашли более-менее ровный кусок земли под деревом.
Резнякова не было видно.
Я окинул взглядом лагерь, беспорядочный, пёстрый, но уже с признаками порядка. Хотя я и не знал точно, как он выглядит, всё равно ждал увидеть бородатого, широкоплечего типа. Кажется, Тёма с Батором шутили, что он то ли цыган, то ли типа того. Но, насколько я понял, ориентироваться нужно было скорее на что-то европейское. Немного грубое, немного харизматичное.
Просто так подойти к кому-то и выдать фразу: "Это от Тёмы" — не имело смысла.
Нужно было разузнать, кто есть кто. Понять структуру. Получить какое-то расположение. Думаю, со временем это придёт само собой.
К вечеру в лагере зажгли факелы. Люди собирались в центре, как на что-то важное. Нас тоже позвали.
В кругу, чуть впереди всех, стоял он. Владислав Резняков.
Лица было почти не видно — только силуэт, плечи, уверенная стойка. Но голос сразу был узнаваем.
Он заговорил сразу, без приветствий:
— Меня зовут Владислав Резняков. Надеюсь, вы слышали это имя. Если нет — ничего страшного. Главное — вы должны понять, куда вы попали.
(Он махнул рукой в сторону лагеря.)
— Здесь больше нет "России", "Индонезии", никакого "мира". Всё это сгорело. Если вы сюда дошли — вы уже не просто выжившие. Вы часть нового мирового погхядка.
(Кто-то шевельнулся, кто-то опустил взгляд. Он продолжил.)
— У нас тут нет генералов, нет начальства. Но у нас есть погхядок. И он держится только потому, что каждый знает, кто он и зачем здесь.
— Мы не делимся по паспорту. Мы делимся по делу. По тому, что умеешь.
(Он начал говорить чуть громче, будто с каждым словом ставил фундамент.)
— Первые — гхабочие. Собиратели. Те, кто идёт в джунгли, кто умеет нарезать кору, найти корень, собрать фхгуты, поймать гхыбу. Это — наше дыхание, наша основа.
— Вторые — исследователи. Воины. Те, кто идёт вперёд. Кто не орёт первым, когда страшно. Кто смотрит, и не паникует. Это наша разведка. И наша защита.
— Третьи — строители, инженеры. Те, кто умеет забить кол, связать бамбук, сделать уклон, сток, каркас. Те, на ком стоит наш лагерь.
(Он на секунду замолчал. Факелы потрескивали. Становилось темнее.)
— Это не армия. Но это стргхой. И халявы здесь нет. Есть плечо. Есть защита. Но и спрос будет.
(Он смотрел уже прямо — то на одного, то на другого.)
— Здесь ты — не беглец. Не остаток старого сгоревшего мира. Здесь ты — часть Мужской Республики. И какой она станет — зависит от тебя. Только от тебя.
(Он выдохнул и закончил, коротко, как приговор.)
— Новенькие — Он кинул взгляд на нас — подойдут координаторы. Спросите у старших, если надо что-то. Палатку, верёвку, помощь.
Добро пожаловать.
После речи началась суета. Нас стали звать, распределять. Подходили по двое, по трое. Кто с блокнотами, кто просто на память всех записывал. Лагерь жил по какому-то своему распорядку. Не совсем армейщина, но близко. Чужая структура, в которую ты влетаешь без предупреждения.
Вокруг были в основном пацаны. Примерно как Батор или Петя. Молодые, лет по 20, может чуть больше. Моих лет почти никого можно по пальцам пересчитать. Тех что старше сорока вообще не было. Самый старший среди нас — Дядя Стёпа. Почему-то его сразу начали называть Степашкой. Он вроде не обижался, даже прикалывался в ответ, ну и ладно.
У самого Резнякова рядом всегда кто-то стоял. Их звали подсосами, и было понятно, почему. Те, кто рядом с ним, делали всё, что скажут. Шестерки, по сути. Один из них, тот самый координатор, был из таких — быстрый, резкий, без своего мнения.
Я быстро понял, на что это всё похоже. Вся эта система, как взрослая школа. Только без звонков и парт, зато с грязью, опасностью и выживанием.
Иерархия тут неформальная, но чувствовалась в каждом движении. Альфы и омежки.
Собиратели внизу. Инженеры и строители повыше. На самой вершине — воины.
Если ты ловко лазаешь по деревьям и собираешь фрукты: спасибо, конечно, но никто с тобой за одним костром сидеть не будет. А вот если ты умеешь собирать рации, бить с разбега или таскать брёвна — совсем другое дело.
Когда я сказал, что я врач — ну, почти, без диплома пока, сразу отношение изменилось. Глаза у них забегали по-другому. Видно было, врача у них нет. Только фельдшер.
Так меня отвели в их "медпункт".
Назвать это медпунктом можно было только из жалости.
Обычное бунгало. Несколько лежаков, аптечка из мешка, бинты, какие-то таблетки без упаковок.
Там была девушка. Аня. Встретила она меня сначала хмуро. Смотрела будто я пришёл её место занять.
Но потом я глянул на больных, одного сразу уложил, другому дал нормальный совет, спросил про лекарства. Она оттаяла быстро. Уже не смотрела, как на чужака. Спросила, где учился, показала, что у них есть. Потом ушла по делам, уже с уважением.
Дядя Стёпа пошёл в строители. Ну ещё бы. Сразу показали ему какую-то старую армейскую рацию. Электричества нет, антенны нет. Стёпа глянул, посидел с ней, потом кивнул — типа, понятно.
Сказал, что можно собрать простой гидрогенератор. Нужны компоненты, детали, трубы.
Плюс большая антенна. В идеале, чтоб пробивала до материка. Может, в России кто-то ещё в эфире.
Петя пошёл в воины. Там был свой отбор: рост, сила, уверенность в глазах. У него рост под 190, бита своя при нём. Даже не думали, сразу сказали: с таким телом — на передок. Самый сок для их «разведки».
Вообще, у них тут был прям бзик на рост. Измеряли каждого, без разницы кто ты и кем был на материке. Если ниже 180, автоматом шёл в омежки. Хоть ты трижды инженер или врач. А если выше и сложен как надо, воины или, на крайняк, строители. Я когда увидел, как они линейку к затылку прикладывают, сразу сказал, что у меня ровно 180. Хотя сам знаю — 178. Но сказал это как-то твёрдо, с таким лицом, что никто даже не стал проверять. Наверное, почувствовали, что я могу и въебать за лишний вопрос.
Тут вообще атмосфера была специфическая. Почти как в тюрьме: следи за языком. Сказал что-то — будь готов пояснить. Не можешь — будь готов получать. Вежливость здесь была не за просто так, а как способ не встрять. Молчаливость и уважение к чужому личному пространству — это была база.
Олег и Настя пошли в собиратели. У них ни особых скиллов, ни роста, ни телосложения. Всё сразу стало ясно — объяснили, что работа нужная, но без понтов. Никто им розовых соплей не разводил. Они и не возражали, просто кивнули и пошли.
Батор, как я и ожидал, держался ближе к Резнякову и его подсосам. Видимо, реально шарил по его блогу, может даже был где-то на связи с ним до всего. Иногда перекидывался с кем-то словом, как будто был «в теме». Но с Батором всё сложно: он человек мутный. Вроде свой, а вроде как и сам по себе.
А меня приняли. Не прям в обойму, но как нужного. Это уже что-то. В лагере реально врача не было, был только фельдшер, Аня. Ну и понятно, что после пары показанных навыков на больных и беглого осмотра она быстро поменяла тон. Раньше была напряжённая, потом — уже нормально.
Но всё равно… Было ощущение, что нас неполный комплект.
Тёмы не хватало.