В ту ночь тяжело было уснуть. Сторожевая собака всё лаяла и лаяла, то срываясь в визг, то замолкая на секунду, будто прислушивалась, — и снова. Казалось, не просто нервничает, а пытается что-то сказать. Кто-то бросался на неё, кто-то прикрикивал, но толку не было. В какой-то момент я даже перестал замечать — просто валялся, уставившись в потолок палатки, пока сон не сморил.
Затем меня пробудил взрыв. Даже не звук, а резкое давление. Будто воздух на мгновение вышибло из лёгких. Первая очередь прошила периметр, как горячая проволока через масло. Кто-то вскрикнул: гортанно и рвано, затем заткнулся навсегда.
Потом сработали трассеры. Красные полосы прожгли темноту, и лагерь вспыхнул как спичка. Палатки горели моментально: бензин, тряпки, деревянные каркасы. Кто-то орал, кто-то пытался выползти изнутри, горя по пояс.
Я проснулся уже на ногах. Не было мыслей. Только тупой инстинкт — хватай автомат, ищи тень, уходи от света. Где-то заорал кто-то свой: «НА НАС ВЫШЛИ!» — и голос тут же срезало автоматной очередью.
Мы не ждали атаки. Но часть пацанов, как всегда, спали в броне, с магазинами под головой. Они первыми кинулись к периметру. Остальные вываливались из палаток в штанах и с голыми торсами, кто с ножом, кто с бутылкой, кто с охотой жить. Те, кто был на дежурстве были уже трупами. Лежали плотно на сырой земле, молчащие, разложенные там где несли своё дежурство.
Пули шли очередями. Чисто и методично. Даже по характеру стрельбы стало ясно что это не местные. Эти работали по тактике. По линиям. По секторам. Кто-то метнул осветительную ракету, не было ясно, мы или они — и на несколько секунд лагерь оказался голым, как под микроскопом. Чужие были в чёрной форме. Без опознавательных знаков, но с касками, штурмовыми карабинами. На пару секунд один глянул прямо на меня — и я успел упасть за пригорок, когда срезало всё, что было за спиной.
Шаман уже орал, перекрывая стрельбу:
— К ПАЛЕТАМ! К РЕЧКЕ! ФЛАНГ ЗАБИРАЙТЕ!
Резняков стоял в дыму, как статуя, отдавая приказы спокойным, тяжёлым голосом. Те, кто был рядом — работали чётко, без суеты, уходили в ответку почти синхронно. Петя выкатил свою «мякуавитль» — деревянную дубину с вбитыми лезвиями — выглядел с ней как идиот, но в ближке успел размотать кого-то. Я раньше думал, что это просто игрушка, баловство. Пока не увидел, как от одного удара на груди у врага осталась рваная мясная воронка.
Один из чужих орал на английском, бегал с перевязанной рукой, пока его не срезали в бок обрезом.
Я держал позицию, как мог. Лёг у горевшего бунгало, дал три короткие очереди, просто наугад, от адреналина. У чужака появившегося передо мной в руке был дробовик, и он дал в мою сторону. Щека дернулась — не понял толи от пули или осколка или это был просто нервный тик. В этот момент мне было всё равно.
Мы оттеснили их где-то через двадцать минут. Это не была победа — скорее временный перевес, перегруппировка. Они явно не ожидали такой жёсткой, организованной ответки. Сработал элемент неожиданности с нашей стороны: не растерялись, не дали себя вырезать. Но это было только первое столкновение. Они ушли быстро, почти без следов, как будто заранее знали пути отхода.
Половина лагеря в огне. Палатки обрушились. Дым. Горелые трупы вокруг которых отвратительный запах горелого мяса в перемешку с запахом жженной пластмассы. Кто-то ползал без ноги. Кто-то шептал молитвы. Я стоял, и руки дрожали, но не от страха. А просто от чувства непреодолимой ярости.
Когда зачистили периметр, стало понятно что это не бандиты. Не «чёрные псы». У убитых — нашивки Франции, Германии, Канады. Один был с британским флагом. Экипировка новая. Чистая. Всё с магазинами, с гидраторами, с термозащитой. Даже обмундирование не отечественное. Зарубежные радейки. Маркировки НАТО.
— Это Легион, — сказал кто-то хрипло.
Маргарита — переводчица, та, что была при Резнякове — подтвердила. Они говорили чётко, с переговорами. Говорили на английском.
Все собрались возле обгоревшего кострища. Небо светлело, но всё вокруг было в пепле и гаре. Кровь впитывалась в землю. Тела ещё не успели убрать. Кто-то курил, кто-то просто смотрел в точку. Дым всё ещё висел в воздухе, как напоминание.
Резняков стоял у центра круга. Лицо в саже, бровь разбита. Сжимал кулак, как будто внутри него ещё осталась граната.
— Мы не можем тут больше оставаться, — решил первым нарушить тишину Шаман. — Они знают, где мы. Через сутки могут снова прийти.
— Или уже идут, — добавил другой из его воинов. — Мы должны уходить. В деревню хотя бы.
— В деревню? — Резняков поднял голову. — А если это сами местные слили нас?
Все замолчали.
— Подумайте. Мы им дали оружие. Мы их защищали. А вдруг они решили продать нас тем, кто покруче? Кто с едой, кто с техникой, с баблом?
— Слишком точно по нам ударили, — добавил Стёпа. — Понятно что действовали не на угад. били сразу по людям, по палаткам, по складу, по узлам. Кто-то нас слил. Изнутри или снаружи — уже не важно.
Шаман вытер кровь с руки. Говорил спокойно, но в голосе было напряжение:
— Даже если так, сейчас не время для паранойи. Мы должны отойти, собраться. Пересчитать людей. Понять, кто жив, кто нет. Нужна перегруппировка.
— Думаешь, они просто так ушли? — Резняков шагнул ближе. — Это была профессиональная зачистка. Они хотели сжечь нас под ноль. Но получили по жбану и отошли. Это ещё не всё, это была разведка боем.
— А ты знаешь, что это за люди были? — спросил кто-то сзади. — Это ж не «псы». Это иностранцы. У них броники новые натовские, автоматы но типу AR-15, прицелы, модули. Нашивки — Канада, Германия, Британия. Это не сброд местных бандюганов а настоящие головорезы.
— Мы им что, мешали? — тихо спросил кто-то. — Или мы теперь цель?
— Может, мы случайно влезли туда, куда не надо, — сказал Шаман. — Может, это не они нас искали, а просто... зачистка региона. А может... — он посмотрел на всех. — Может, кто-то их сюда привёл.
Наступила тишина. Лагерь слушал.
— Кто-то слил нас, — глухо сказал Резняков. —Просто так такое не делается. Мы им не мешали. Мы не нападали. Мы не пересекались. Но они пришли. А это значит про нас знали, значит кто-то навёл на нас.
Он посмотрел по кругу. В глаза. В лица.
— И я найду, кто это сделал. Найду. И сломаю ему всё, что у него есть.
Пауза.
— Сегодня ночью выдвигаемся. Вычислить, откуда пришли. Кто хочет прятаться — вперёд, в деревню. Кто хочет остаться Мужиком — в строй.
— Ты что, ебанулся? — выдохнул Шаман, лицо у него было пепельное. — Нас только что чуть не сожгли заживо. Люди в ахуе, мы половину потеряли. Идти сейчас — это самоубийство.
— Самоубийство — сидеть и ждать, пока они снова приползут. Думаешь, они не вернутся? Мы уже в их прицеле.
— Я знаю, что такое быть в прицеле, — сквозь зубы процедил Шаман. — Ты не был там, где каждый шаг — как по минному полю. Где каждое движение — на вес смерти. Ты не был...
— Я знаю, где ты был, — Резняков шагнул ближе, не повышая голоса. — В Сирии. Я знаю про ту херню с вашим отрядом... Ты всё ждал подходящего момента — и дождался. Вас положили всех, как на учебке. Потому что тогда головой не думал, сидел и ждал.
Шаман побледнел. Все вокруг замолкли.
— Это было другое...
— Нет, — Резняков смотрел ему в глаза. — Не другое. Просто ты тогда командовал. А теперь — я. И такого провала, как у тебя, не будет.
Несколько секунд — тишина. Только треск горящего дерева.
— Ты не понимаешь, — выдохнул Шаман, но уже без ярости. — У нас не осталось хребта. Нет резерва. Мы на соплях держимся.
— Зато у нас ещё осталась воля, — отрезал Резняков. — А если её просрём — мы уже не Мужская Республика. Мы просто стая, которую режут по очереди.
Он развернулся, пошёл мимо тел, мимо брошенных автоматов.
Когда всё утихло, я не стал спать. И не мог. Просто остался там, где нужнее всего — возле раненых.
Кто-то молча стонал, кто-то задыхался от боли, кто-то уже не подавал признаков. Я ползал между ними, пытаясь понять, кого ещё можно вытянуть, а кого, только накрыть тряпкой. Сортировка. Хуже всего в этом — выбирать, кто ещё поживёт. А кто уже нет.
Крови для переливания не было. Только несколько литров физраствора и чуть-чуть декстрозы. Хоть бы тромбомасса — хоть что-то. Но даже этого не было. Только бинты, что заканчивались на глазах, и руки, которые тряслись от усталости.
— Аня, держи, — я бросил ей свернутую повязку. — На вон того, с бедром.
— Он истекает, — сказала она, уже прижимая.
— А ты сильнее прижми. Серёга, там есть катетер?
— Да хрен его знает! — заорал он с другой стороны палатки. — Всё в крови!
— Тогда ищи, блять! — рявкнул я. — Если не найдёшь — отрежу шланг от капельницы.
Шовный материал кончился ещё час назад. Я зашивал тем, что находил: зубной нитью, армированной ниткой из аптечки, один раз даже использовал леску. Смешно было бы, если б не было так страшно.
Кто-то умер у меня на руках — совсем пацан, лет семнадцать. Просто перестал дышать, и всё. Смотрел мне в лицо до самого конца. Я не успел даже имя его вспомнить. А может, и не знал.
На секунду я присел, спина хрустнула, всё тело ныло. Глаза резало от копоти и бессонницы. Но через мгновение снова поднялся: возле костра кто-то застонал. Значит, надо идти, смотреть, лечить и стараться спасти ещё хоть кого-то.
Минут через сорок, когда я уже почти вырубался на ходу, в палатку зашли Шаман с Резняковым. Постояли, осмотрелись. Молча, как будто через стекло на витрину смотрели.
— Какой процент тянешь? — хрипло спросил Шаман.
Я вытер лоб тыльной стороной ладони, пожал плечами.
— Из живых? Примерно каждый второй.
Они переглянулись. Шаман кивнул, будто отмечая для себя. Резняков дольше задержал взгляд. Подошёл ближе к парню, которому я только что зашил живот.
— Этот?
— Ещё держится.
— Много дерьма внутри?
— Больше, чем мы все заслуживаем, — выдохнул я.
Резняков ухмыльнулся, но как-то криво. Посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать — и передумал. Просто кивнул, развернулся и вышел. Шаман пошёл за ним. Без слов.
Они искали бойцов. Искали тех, кто сможет завтра подняться и снова держать ствол. Я им не подошёл. Я был нужен пока кто-то истекает.
Я остался один в палатке, среди гари, крови и шелеста перевязочного материала. Внутри было ощущение, будто кто-то изнутри тянет тебя за позвоночник — вниз, в чёрную пустоту.
И вот тогда впервые за всё время пришла мысль. Простая, как удар битой по башке.
А зачем я здесь?
Вот так — в тысяче километров от дома, в чёртовой глуши, где воздух пахнет гарью и гнилью, а жизнь стоит дешевле патрона. Ради чего?
Ради какого-то Резнякова? Ради «республики», где свои же вот-вот друг другу глотки перегрызут?
А те пацаны, что умерли сегодня… Кто они были? Кто-то недавно школу закончил, кто-то с завода сбежал. Кто-то просто хотел почувствовать, что он — не пустое место. Они не были героями. Они были такими же, как я. Кто-то ржал, кто-то влюблялся, кто-то боялся, но не показывал. А теперь их нет. Просто тела под брезентом.
Интересно, если бы остались дома… Может, выжили бы. Может, нашли бы своё. Даже если бы воняли пивом на лавке — по крайней мере, были бы живы.
А может, и нет. Может, всё равно сдохли бы — просто не здесь, и не так.
К утру стало ясно, в лагере больше нельзя оставаться. Половина бунгало выгорела, склад провизией сгорел дотла.
Перенесли всё в деревню. Местные уже более-менее свыклись с нами: поначалу шарахались, теперь, вроде терпят. Некоторые даже улыбаться начали. А кто-то пошёл дальше.
Петя, например, уже третью ночь захаживал к местной в хижину у какой-то Сиси. Батор тоже обустроился: негромкая, смуглая девчонка с глазами, в которых будто пряталась вся эта страна. Он с ней не разговаривал — просто сидели рядом и курили на крыльце, будто так и надо.
Раненых приняли без особых вопросов. Местные понимали, что мы не грабим, не давим. Даже помогали, таскали воду, приносили листья, из которых тут делали примочки. Как будто жизнь снова наладилась.
Арсений сидел под пальмой, облокотившись на спину, будто отдыхал после тяжёлой смены — хотя, по правде говоря, он больше уже ничем не занимался. Сортиры чистить перестал, а другой работы ему и не поручали. Он был в странной зоне между презрением и популярностью: неформальный изгой, которого никто не трогал, но слушали почти все.
Перед ним стояла пластиковая бутылка с мутной фруктовой бодягой — что-то между забродившим соком и тем, что раньше называли самодельным вином. Он пил это медленно, смакуя, как будто наслаждался каждым глотком. Сидел в тени, расставив ноги, руки закинул за голову, говорил негромко, но с той самой тянущей ехидцей, которая делала его опасным.
Вокруг собралась его новая "паства" — те, кто ещё недавно выполняли роль охранников и всячески над ним издевались, теперь слушали его с широко раскрытыми глазами. Мелкие, неуверенные в себе, хлюпики, да и просто уставшие. Им он казался кем-то, кто всё понял раньше других. Смеялся не громко, но так, что резало по живому. Раздавал реплики, которые застревали в головах, как занозы.
— Ну что, мужики? Видали, к чему это всё? Резняков же обещал порядок. Обещал силу. Обещал, что мы тут, типа, станем чем-то большим. А в итоге что?
Он покосился на меня, но сделал вид, что не заметил.
— У нас база — в пепле. Пацанов — минус десять. А теперь вот сидим в хижинах, радуемся, что рис сварили. М-да. Великая Республика.
Кто-то из пацанов захихикал. Кто-то посмотрел в сторону. Я стоял в стороне, слушал.
— Может, пора уже подумать, кто у нас тут вообще рулит? И куда он ведёт.
Он вбрасывал всё, как семечки под зуб. А лица вокруг кивали.
Затем Арсения не было целые сутки.
Я заметил это не сразу: слишком много раненых, переносов, и вообще каждый был занят собой. Но когда стемнело, кто-то сказал что его "взяли".
Резняков махнул рукой и пара его подсосов, из ближнего круга, вывели Арсения за периметр. «На разговор», как потом скажут.
Нашли его только под утро. За хижинами, где складировали гнилую провизию и старое снаряжение.
Он лежал, свернувшись, в одних штанах. Лицо распухло — будто и не лицо, а слипшийся кусок мяса. Один глаз не открывался. Руки были связаны всё ещё, затёкшие, багровые. А рядом валялась пустая канистра — оттуда, видимо, лили на него воду, или наоборот, не давали ни глотка.
Кто-то из пацанов рассказал, что слышал, как его держали без еды. Не били — сначала. Просто держали. А потом уже пошло по кругу. К каждому, кто хотел «высказаться», Резняков говорил: "Иди, поговори с философом". Один за другим. В темноте.
Я подошёл позже. Он не мог говорить. Губы потрескались, зубы сломаны. Но в глазах была не мольба — только тихая, застывшая ненависть. Он смотрел не на меня, а сквозь меня.
— За лекции, да? — спросил я, больше себе, чем ему.
Он чуть кивнул. Или мне показалось. Потом выдавил:
— Он боится… не меня. Мысли. Слова. Слова... больнее кулаков.
И тут я понял, что это был не просто "наказательный акт". Это была демонстрация. Показательная казнь, только без крови — для тех, кто посмеет стать вторым Арсением.
Но в лагере всё пошло не по плану. Те, кто раньше слушал Арсения у костра, теперь больше не смеялись. Они смотрели на Резнякова иначе. Словно впервые увидели, с кем имеют дело.
После ночной бойни не было времени даже подумать. Я почти не спал — мотался между ранеными, перевязывал, зашивал, останавливал кровь. Шприцы в какой-то момент закончились, потом бинты, потом нормальные перчатки. Приходилось работать голыми руками.
Серёга помогал, Аня — куда-то исчезла. Сначала я не обратил внимания — думал, может, на склад, может, с детьми, может, просто вырубилась. Но прошло почти полтора часа, и её всё не было.
— Серый, — выдохнул я, вытирая руки. — Аню не видел?
Серёга пожал плечами:
— Да, вроде, опять куда-то в лес ушла. Я сам не понял. Спросить хотел, но она молча прошла мимо.
— Куда ушла?
— Не знаю. Раньше в лагере говорила, что в деревню бегает, теперь вроде как просто «проветриться». Она часто так. Не первый день.
Когда Аня вернулась, я сразу же её перехватил. Она была потная, уставшая, с потухшим взглядом. Шла как будто без цели, и только увидев меня, чуть подобралась.
— Привет, — сказала тихо.
— Пошли, — я жестом показал в сторону, туда, где можно было поговорить без ушей.
Она устало села на бревно, потирая шею.
— Где ты была?
— В лесу.
— Что ты там делала?
— Просто гуляла. Мне тяжело тут, Влад. Всё это — крики, кровь, грязь. Мне нужно иногда выходить. Одна. Иначе я сойду с ума.
Я смотрел в её глаза. Она говорила ровно. Без вранья — на первый взгляд. И всё равно что-то внутри меня ей не доверяло.
— Ты же знаешь, что сейчас опасно.
— Знаю. Но мне надо. Не могу всё время быть здесь.
Я хотел ей поверить. Я, чёрт возьми, почти поверил.
Но через час, когда я снова сидел у костра и пытался не уснуть, подошли трое — Шаман, Резняков и Серёга.
— Влад, — сказал Резняков. — Ты с Аней близок. Очень. Значит, если она — крыса, ты тоже?
— Чего? — я встал.
Серёга стоял чуть позади, виновато потупив взгляд.
— Я сказал, что она уходит, и довольно часто.
— Нам это показалось подозрительным, — холодно вставил Шаман. — Мы должны задать вопросы. Прямо. И сейчас.
Аня сидела недалеко. Я позвал её. Напряжение было прямо как перед дракой.
— Зачем ты ходишь в лес? — спросил Резняков.
— Я уже объясняла Владу…
— Объясни и нам, — перебил Шаман. — Кого ты там встречаешь?
Аня побледнела.
— Никого.
— Не ври. Мы видели следы. Несколько пар.
Она стояла, обхватив себя руками, будто хотела сжать что-то внутри, чтобы не вывалилось наружу. Несколько секунд — и больше никто не говорил.
— Аня, — тихо повторил я. — Что это значит?
Она опустила голову. Потом выдохнула, как перед прыжком с крыши:
— Они вышли на меня незадолго до того налёта. Я... я тогда шла в деревню. Не угрожали прямо, но… сказали, что знают про лагерь, знают про нас всех. Сказали: если не начну сливать, сожгут всех. Сказали, что не хотят войны. Что просто хотят помочь. Просто оценить. Я… я поверила. Думала, это правда. Думала, может, если показать им, что у нас есть сильные, человечные — они отстанут.
Она замолчала на секунду. Потом снова начала говорить быстро и почти захлёбываясь:
— Они говорили, что всё это проверка. Что сильных они вербуют. Что если быть с ними, то можно выжить. Даже жить нормально. У них есть запасы, база, оружие. Всё, что нужно. И якобы каждому, кто помогает, они обещают безопасность. Переезд. Продукты. Укрытие. Новую жизнь. Я... я просто хотела, чтобы хотя бы кто-то из нас дожил до этой новой жизни.
Шаман стоял мёртвым камнем, Резняков молча щёлкал пальцами по рукоятке ножа. Пацаны сзади — кто злился, кто отворачивался. Серёга смотрел на землю.
— Значит, ты всё слила им? — процедил Шаман.
— Только... только где палатки, кто где живёт, кто чем занимается. Я не думала, что они начнут нас убивать. Они обещали... обещали, что нападения не будет. Что это просто проверка.
— Проверка? — Резняков шагнул ближе. — Ты знала, что придут. И всё равно молчала?
Она попыталась выдохнуть, но это уже был не воздух, а рыдание.
— Я думала, они не будут стрелять...
— А если б я сдох тогда? — прорычал кто-то из толпы.
— Или я, — бросил Петя.
— Или Влад? — глухо сказал кто-то сзади.
Я встал между ними и Аней.
— Хватит.
— Ты знал? — резко спросил Шаман.
— Нет, — сказал я. — Но я знаю, что если вы её сейчас прибьёте, это ничего не решит.
— Решит, — ответил Резняков. — Одной крысой меньше.
— Она... она не крыса, — я сглотнул. — Она слабая. Она просто не выдержала.
— А таких, кто не выдерживает, — сливают, — сказал Шаман.
Молчание.
И тогда один из бойцов, молодой, с перебинтованной шеей, произнёс:
— А может, не одна она? Может, кто-то ещё бегал? Может, Влад в курсе?
— Что ты несёшь, — выдохнул я.
Но уже было поздно. Недоверие вошло в круг.
Той ночью стало окончательно ясно — нас больше не объединяет ни цель, ни идея. Только страх.
Сразу после признания Ани началась суета. Откровенной истерики не было но все делалось как всегда: молча, по-мужски. Просто несколько человек отошли в сторону, кто-то начал перешёптываться. Потом подошли ко мне.
Я даже не сопротивлялся, все было очевидно что моя судьба теперь будет незавидной.
Пока били, никто не кричал. Все методично по очереди начали меня запиздивать как ебунявую собаку. В живот, по рёбрам, по лицу. Били, как будто за что-то гораздо большее, чем предательство. Как будто я сам был напоминанием о том, что все мы давно трещим по швам.
В углу сидела Аня. Её не били, но из глаз текли ручьями слезы, и я не мог на это смотреть.
— За шлюху огребать собрался? — кто-то бросил мне в ухо.
Я плюнул кровью.
— Знаешь, — прохрипел я, — лучше за неё, чем с вами.
Тут ударили сильнее. Я отключился на пару секунд. А когда очнулся — меня уже тащили.
Мы оказались в «карцере». Так называли старую кладовку под домом старосты — старый сарай с навесом и щеколдой. Внутри не было ничего, кроме сырой земли.
Аня сидела в углу, в позе эмбриона. Я пришел в себя у стены, лицо распухло, рука подламывалась. Через минут десять принесли третьего.
Арсений.
Бросили на пол, захлопнули дверь. И тишина.
Он медленно приподнялся, сел, вытер рот.
— Ну, — пробормотал он, усмехаясь сквозь фингал, — теперь мы с тобой, Владик, официально на одном уровне?
— Добро пожаловать в клуб, — ответил я сквозь зубы.
Он хмыкнул, с трудом сел, облокотившись о стену. Молчание снова заполнило помещение.
Через какое-то время он заговорил:
— Знаешь, самое обидное не то, что били. А то, что били те, кто вчера слушал мои байки и жрал каждое слово. Кто вчера боялся Резнякова — а теперь сам превратился в его цепного.
Я ничего не сказал.
Аня прошептала:
— Простите.
— Не надо, — сказал Арсений, — не ты одна всё проебала. Мы все проебали.
Потом снова тишина. Где-то наверху, за деревянной стенкой, шорохи и шаги. Кто-то спорил — тихо, но с нажимом. Решали, что с нами делать.
Ощущение было простое: теперь мы — мишени. Кому-то выгодно сделать из нас козлов отпущения. Это удобно — списать всё на троих и продолжить жить, будто ничего не произошло.
Мы не знали, сколько пройдёт до "решения". Час? День? А может, ночью просто откроют дверь — и пустят пулю в лоб.
Но в тот момент было странное чувство... облегчения. Потому что больше не нужно было притворяться. Потому что маски слетели.