Странно было заново очутиться в Мужской республике. По сути, тут глобально ничего не изменилось. Всё те же юношеские разговоры про «маскулинность», которые на деле звучали как какая-то карикатура на серьёзность. Рукопожатие, оказывается, самое главное. Мол, не просто жест приветствия, а целая наука: как стоять, как сжимать, как тянуть.
Резняк любил рассуждать об этом с видом будто открыл законы физики. Он говорил: протяжка при рукопожатии — признак альфы. Не протягивай руку первым, жди. Когда сожмёшь, резко потяни на себя. Кто поддастся — тот и слабее, тот сразу занимает нижнее положение. Мир, упакованный в три секунды телесного контакта.
И вот он рассказывал, как пошёл на встречу с главарём Псов. Те ещё отморозки, но с ними нельзя было иначе. Резняков сделал этот свой трюк и глава Псов не отдёрнул. Значит, признал силу. После этого союз был заключён как будто сам собой.
Я слушал это и, наверное, должен был ухмыляться. Но, чёрт возьми, внутри было другое чувство. Будто где-то в глубине я понимал что в этом есть какая-то звериная правда. Я вдруг поймал себя на мысли, что сам, неосознанно, ещё до всего этого, всегда пытался жать крепче, сильнее сжимать руку, чуть потянуть к себе. Привычка. Скрытая жажда доказать, что не омежка и охота доминирования над оппонентом.
Затем, словно мало было последних событий, разведчики донесли: вокруг яхты полно бойцов ИЛ.Яхта по сути захвачена, а Аня и Степан стали заложниками. Логично, рано или поздно так и должно было случиться. Даже без повода ИЛ туда бы сунулись. И теперь ясно: яхта больше не убежище.
В бунгало Резнякова собралось новое «правительство». Если раньше такие сходки держались на Шамане и его подсосах, то теперь состав поменялся: Админ Аркадий, Батор, пара бывших омеганов, которых вдруг стали слушать, представитель «Чёрных Псов» и переводчица.
— Надо идти к ним прямо сейчас, пока они расслаблены, — сказал кто-то.
— Какое «идти»? Ты поверил в байки этих аборигенов? — отрезал другой. — А если там засада?
Резняков молчал, поглаживая бороду.
Псы же ещё раньше говорили: бункеры ИЛ раскиданы по всему острову. Один совсем рядом, в паре часов ходьбы. Теперь шёл спор: стоит ли его штурмовать или ждать.
Я хотел вставить своё слово: мол, лучше бы отбить яхту, пока не поздно. Но понял — смысла в этом ноль. Аню и Степана, скорее всего, уже увели. Да и правильнее ударить по базе, пока враг занят нашей проклятой лодкой.
И мало того, вдруг вбежал один из наших, весь бледный, глаза безумные, и заорал, что труп ожил и ушёл. Сначала никто даже не понял, что он несёт, сначала думали, с ума сошёл от страха. Но потом он всё же выдавил: могила пуста. Тело Пети пропало.
Сначала решили, что его ночью вытащили звери, или же люди ИЛ раскопали и утащили втихую. Но по следам в сырой земле стало ясно: он не умер. Он сам выбрался из-под земли. Буквально воскрес и ушёл.
Я подошёл. У могилы стоял Гриша, глядел на это место, как будто впервые в жизни понял, что такое страх. Я схватил его за плечи, и начал трясти:
— Ты же говорил, что это нейропаралитический яд? — слова вылетали у меня как камни. — Ты же сказал, что человек задохнётся от него, разве нет?!
Гриша улыбнулся и сказал:
— Так ты всё-таки его использовал? Я же говорил, что пригодится.
— Гриша, блядь, — я схватил его за ворот, — ты же сказал, что это смертельный яд!
Он не сопротивлялся, лишь смотрел в упор своими наглыми, будто стеклянными глазами.
— Смертельный… для слабых, — протянул он почти шёпотом. — А Петя, похоже, оказался крепче, чем ты думал.
— Крепче? Он же лежал, синий, и не дышал!
— Ну, значит, вдохнул заново, — Гриша пожал плечами, словно говорил о пустяке. — Тело иногда знает больше, чем мы.
Я хотел въебать ему, но пальцы только сильнее вцепились в ворот. Вокруг уже сгущалась толпа, слышался гул, то ли испуганный, то ли скорее жадный до зрелища.
Ладно, и хуй с ним, подумал я. В конце концов, жив я именно благодаря этому дротику.
А Петя… да и похуй на Петю. Есть проблемы сейчас куда серьёзнее.
Зато совесть чиста — я не убил человека.
В конце концов порешили идти по следам Пети.
Мы шли вперёд, с нами был небольшой отряд «псов». Настроение в колонне было тревожное, но молчаливое — каждый понимал, что нас ждёт что-то неладное.
И вдруг оно началось.
Сначала где-то глубоко под землёй застонал металл, будто двигались огромные плиты. Потом раздался гул. Он пробрался в грудь, в кости, в мозг. Казалось, он шёл сразу отовсюду, и от этого становилось ещё хуже. Я поймал себя на том, что руки дрожат, дыхание сбивается, а ноги становятся ватными. Это был не страх в привычном понимании, а что-то чуждое, навязанное, необъяснимое.
Люди вокруг начали тормозить. Один боец опустил автомат, второй закрыл уши ладонями, третий сел прямо на землю и замотал головой, шепча что-то бессвязное.
— Ну-ка, бля, собрались! — рявкнул Резняков, и его голос пробил этот гул, как нож. — Не стоим столбами!
Я машинально поднял макуауитль над головой. Древко скрипнуло в ладонях, и будто по команде все встрепенулись. Кто-то судорожно перекрестился, кто-то щёлкнул предохранителем, кто-то просто заорал в ответ — но люди ожили, вышли из ступора.
И в этот момент из леса хлынул огонь.
Очереди били коротко, прицельно, с флангов. Индонезийцы действовали чётко и хладнокровно: у многих автоматы с глушителями, а на головах наушники. Они двигались быстрее нас, спокойнее, будто у них внутри не было этого гудящего ужаса.
Я рухнул в грязь, уткнувшись лицом в землю. Надо мной свистнули пули, дерево рядом взорвалось щепками. Обернувшись, я увидел, как один из наших рухнул лицом вниз, а второй катался по земле, прижимая простреленное плечо.
Слева Резняков выскочил на позицию, поливая врагов длинными очередями. Справа «псы» прорвались к кустам, но их тут же накрыли ответным шквалом. Всё смешалось — крики, мат, треск автоматов, липкий гул, запах крови и пороха.
И тогда я заметил труп одного из ИЛ. Он лежал навзничь, из уха торчала проводка. Наушники.
«Вот оно», — мелькнуло у меня в голове.
Я сорвал гарнитуру с мёртвого и натянул себе на голову.
И в тот же миг мир изменился. Гул всё ещё был где-то фоном, но он перестал давить на мозг. Мысли прояснились, дыхание стало ровнее. Страх отступил. Теперь я видел бой словно со стороны: как наши ребята гибли один за другим, как индонезийцы двигались слаженно, будто по инструкции, видать это был не первый их бой в таких условиях.
Мы подошли к бункеру, когда гул снаружи вдруг стих — будто кто-то выкрутил ручку громкости до нуля. Даже лес вокруг стал слишком тихим. Над бетонной коробкой входа пряталась высокая вышка, замаскированная в кронах, и я невольно подумал: если бы кто-то там сидел с оптикой, нас бы уже не было.
Резняков коротко махнул рукой, и мы рассредоточились. У входа зиял тяжёлый гермозатвор, в мирное время он закрывался наглухо, но без электричества створки оставались чуть приоткрытыми. Дверь будто ждала нас, чернея пастью.
— Граната, — коротко сказал Батор.
Один из "чопиксов" — здоровяк с жёлтым скотчем на цевье автомата — достал РГД и аккуратно бросил внутрь. Взрыв заглушил тишину, отдавшись гулким эхом по бетонным стенам.
— Поехали! — приказал Резняков, и мы рванули вперёд.
Я влетел первым за ним, под прицелом прикрывая сектор. Коридор был узкий, бетонный, в нос ударил запах гари и пыли. Где-то завизжали раненые, кто-то кашлянул в глубине.
— Контакт! — заорал Батор, и автомат в его руках выплюнул очередь. Вспышки резали глаза, гильзы звенели под ногами.
"Чопиксы" методично прочёсывали боковые помещения. Сухие очереди, короткие крики, резкие команды, секунды решают всё, один промах — и ты уже труп.
В одном из боксов из-за выскочил мужик , и я инстинктивно вжал курок. Очередь в упор — и он рухнул, размазавшись по стене. Сердце билось так, что я почти не слышал собственного дыхания.
Резняков двигался как танк — спокойно, размеренно, будто вокруг не стреляли. Он лишь хмуро прицелился и сделал пару одиночных — и два тела сложились без звука.
— Чисто слева! — крикнул один из чопиксов.
— Справа тоже! — добавил другой.
Мы продирались сквозь коридоры, полные гари и гильз. Где-то ещё доносились короткие автоматные очереди — Чопиксы зачищали остатки охраны. Батор шёл рядом, лицо у него было каменное, будто вырезанное из камня, точно как президенты той страны.
— Чисто, — кивнул он, отталкивая ногой дверь.
Мы спустились ниже, и там — железная дверь, толстая, будто банковское хранилище. Несколько точных ударов кувалды, и замок сдался. Внутри — пункт управления. Старая аппаратура, пыльные мониторы, и… целые стеллажи папок.
— Чё за херня? — пробормотал я, подходя ближе.
Батор вытащил одну папку наугад. На обложке — чёрным маркером написано: Stepan. Внутри — фотографии, будто из кустов снятые, и страницы с напечатанными отчётами на английском.
Я взял лист и прочитал вслух как мог, на ломанном английском:
StepanClassification: Operative, Technical Specialist
Profile: Displays strong individualistic tendencies. Prefers to work alone, though demonstrates competence in cooperative tasks when Skills: Advanced technical aptitude, improvisation under Distrust of authority makes him difficult to fully integrate into hierarchical structures. However, this same independence may be leveraged if guided with subtle Potentially controllable, though only indirectly. Requires manipulation through perceived autonomy.
Мы переглянулись.
Я схватил следующую папку — там уже Резняков:
ReznyakovClassification: Commanding Figure, Alpha-Type Personality
Profile: Projects dominance and cultivates loyalty through a strict personal code of honor. He inspires devotion, yet his rigid adherence to his own “rules” leaves exploitable Strengths: Charismatic leadership, fearlessness in combat, ability to impose order on chaotic His inflexibility and need for control create predictable behavioral Effective leader in the short term, but prone to obsession. Vulnerable if forced to choose between his code and survival.
Батор коротко выругался.
Папки падали на стол одна за другой. Среди них была и моя.
Classification: Analyst / Potential Leader
Profile: Highly intelligent, capable of rapid situational analysis. Prefers to remain in the background rather than assume command Strengths: Tactical foresight, ability to synthesize information Avoidance of responsibility undermines his long-term influence. Exhibits signs of latent ambition but lacks the aggression to consolidate Could emerge as a leader in crisis scenarios, yet unlikely to retain authority over time. Best utilized in an advisory role.
NastyaClassification: Civilian Attachment / Psychological Variable
Profile: Displays trauma-induced instability; emotionally fractured yet retains strong capacity for Strengths: Ability to influence morale and elicit protective instincts in Tendency toward self-destructive behavior. Emotional fragility may destabilize group dynamics if Of interest as a case study. Empathy combined with self-destruction makes her unpredictable but exploitable.
Я замер. У каждого было досье. Фотографии, заметки, даже психоанализ. Будто мы были под микроскопом всё это время.
— Они, сука, знали о каждом нашем шаге, — прошипел я, сжимая кулаки.
И тогда стало ясно: бункер покинули поспешно. Часть оборудования увезли, но самое главное оставили, потому что не успели. Они точно не ожидали, что МР с Псами так быстро объединятся и ударят первыми.
Папки хранили запах сырости и пыли, будто сами стены бункера веками держали в себе чужие тайны. Когда мы начали разбирать документы, стало ясно что это не просто архив. Это отражение нас, взгляд со стороны. Наши имена, привычки, слабости и прошлое — всё аккуратно сведено в аккуратные досье. Казалось, кто-то много наблюдал и собирал каждую мелочь, чтобы в нужный момент использовать против нас.
Когда я протянул Резнякову папку с его собственным именем на обложке, он мгновенно побледнел, а потом его лицо перекосило от ярости. Даже он, обычно непрошибаемый, не ожидал увидеть себя в роли подопытного объекта.
Но самое любопытное было дальше. В архивах нашлись документы, посвящённые деятельности ИЛ ещё до ЭМИ. Судя по бумагам, некий доктор Вейд руководил здесь целым комплексом операций: подрывом государственности, психическими экспериментами над людьми и прочими веселыми вещами.
После ЭМИ они не прекратили свою работу. Более того — напротив, усилили её. Их целью стало построение нового общества — авторитарного, жёстко контролируемого, в котором главенствовали бы самые сильные, умные и беспощадные. По сути, это была чистейшей воды евгеника.
Конечно, никаких записей о природе странного гула который был во время боя, или о том, что гложет нас с самого начала о природе возникновения ЭМИ, там не оказалось. Зато были целые пачки сведений о МР и «Псах»: маршруты, численность, структура, внутренние конфликты.
Мы быстро пришли к единому решению: досье на нас самих нужно уничтожить. Слишком опасно оставлять их даже здесь, в глубине бункера. Кто-то другой может найти — и тогда всё, что мы скрывали и кем мы были на самом деле, станет оружием в чужих руках.
Остальные материалы решили пока сохранить. В них чувствовались знания, которые могли склонить чашу весов в нашу сторону.
Бункер мы зачистили до последнего гвоздя. Всё, что могло пригодиться в дороге или в бою, пошло в наши мешки: оставшиеся консервы, пачки крупы, ящики с патронами, канистры с водой. Мы выгребли и инструменты — топоры, ломы, паяльники, даже старые разводные ключи. Забрали аптечки, батарейки, фонари, кабель и мотки проволоки — всё, что хоть как-то могло помочь выжить.
Не гнушались мелочью: пряжками, паракордом, даже тактическими сапогами — в них всё ещё можно было вставить стельку и дойти до конца света.
А всё остальное — отчёты, журналы, старые карты, коробки с непонятной техникой, обломки мебели — мы отдали огню. Костры горели в шахтах и коридорах, прожигая остатки прошлого. В темноте пламя отражалось на стенах, будто бункер выгорал изнутри, стирая память о том, кому он принадлежал.
Вечером мы сидели у костра. Жар от огня слабо пробивал влажный ночной воздух, и никто толком не разговаривал. Подошёл один из «Псов» — из главных, с довольной ухмылкой, мол, поздравляю, операция прошла успешно. Сказал правильные слова, но радости никто не почувствовал. Мы все были не в себе. Слишком много вопросов осталось после увиденного в бункере.
Весь вечер ко мне подходили бойцы: один жаловался на тошноту, другой — на головокружение, третий видел какие-то вспышки перед глазами. Никто не мог толком объяснить, что с ним происходит. Я пытался держаться, но и сам чувствовал себя паршиво — будто земля уходила из-под ног, а в висках стучали раскалённые гвозди. Списал я всё на контузию: после такого штурма иначе и быть не могло. Но внутри уже росло ощущение, что дело не только во взрывах.
Ночью мне приснился кошмар, будто я сам оказался частью эксперимента ИЛ. Кадры мелькали, как старая плёнка: вспышки ламп, силуэты в белых халатах, холодные руки, чужие голоса, шепот и команды. Потом перед глазами возникла картинка, я вдруг вспомнил мертвеца, которого мы нашли в самом начале пути. И монотонный голос повторял на русском:
«Сначала они приходят во сне.
Потом в твоих глазах.
Потом поселятся в твоих мыслях.
Ты не заметишь, когда начнёшь их слышать.»
Строки будто оживали, растягивались по моему сознанию, обвивая веки и мысли.
И дальше голос продолжал:
»Я видел, как мой брат разговаривал с зеркалом. Он улыбался отражению, шептал что-то ему… а потом просто исчез. На полу остались только тапочки.»
Слова висели в воздухе, становясь частью сна, и я ощущал, как они медленно проникают в глаза, потом в мысли, оставляя чувство неотвратимой угрозы.
Когда я вырвался из сна, то обнаружил себя в состоянии сонного паралича, лежал, не в силах пошевелиться, и видел, как в углу комнаты всё ещё мерцают тени из сна.
Позже оказалось, что не я один. Те, кто был в штурме, жаловались на такие же сны и ту же тревогу, которую нельзя вытравить ни алкашкой, ни молитвой. Индонезийцы только мрачно сказали: «Now you know».
Конец первой части