— Резняков, а почему мы вообще живём в джунглях как бомжи? Нельзя было в какой-нибудь заброшенной школе засесть? Или рядом с деревней?
— Можно. Только тогда нас быстро найдут. А если найдут — неизвестно кто это будет. Лучше уж в джунглях, чем на витрине.
— Окей, а супермаркеты чего не лутаем? Там же должно быть дофига всего.
— Через три дня без электричества супермаркет превращается в рассадник вони и болезней. Там все гниёт, крысы, мухи, плесень. Мы туда ходим только за консервами и крупами. И то — осторожно. Первым делом туда побежали все, кто не думал башкой.
— А государства-то чё? Серьёзно всё посыпалось после какого-то там ЭМИ?
— Не «какого-то». Современные государства держатся на электричестве. Всё завязано на компьютерах, связи, автоматизацию. ЭМИ снёс всё — сервера, банки, транспорт, логистику, управление, даже сортиры автоматические. Нет электричества — нет цивилизации. Всё.
— Действительно… Как я раньше об этом не подумал. Спасибо тебе за интересные ответы.
— И тебе спасибо за интересные вопросы.
Когда я проснулся, рядом не было Ани.
Снаружи Резняков что-то объяснял новичкам. Стоял на фоне утреннего света, говорил чётко и без лишних слов.
Да, мы были не первые и не последние. Новички приходили почти каждый день, иногда поодиночке, иногда целыми группами. Всем им приходилось пройти один и тот же путь: сначала понять, что старого мира больше нет, а потом решить — останешься ли ты жить в новом.
Я уже адаптировался. Знал почти всех в лагере: по именам, по лицам, по привычкам. Общага для женщин уже подходила к завершению, теперь очередь за мужской. Она должна была быть больше, не только потому что нас было больше, но и потому что в планах была постройка общей столовой с хранилищем для продуктов, нового медпункта, ну и, наконец, нормального штаба, а не хижины с брезентом и табуреткой.
Ребята всё пытались завести радиостанцию, но генератор выдавал только 24 вольта, и то с просадками. Этого было мало — нужен был стабилизатор напряжения и повышающий преобразователь. Дядя Степа объяснил, где искать: старые ИБП, блоки питания от техники, внутренности стиралок, микроволновок, всякая крупная бытовуха. Проблема была не только в электричестве, но и в связи — нужна была антенна. Не игрушечная, а настоящая, дальнобойная. Он нарисовал схему: три металлические трубы до 10 метров высотой, натянутые между ними провода — изолированные, желательно медные.
Параллельно провели ревизию вооружения. И картина вышла не особо радостная.
Из огнестрела:
• Сайга под 5.45×39, около 50 патронов.
• Карабин .308 на 5 патронов, с боезапасом примерно 30.
• Мелкашка .22LR — патронов было сотня.
• Глок 17, девятимиллиметровый, к нему патронов около 40.
Плюс куча травматов, перцовых баллонов, кастомных дубинок и мачете. Всё это, конечно, лучше чем ничего — но против организованной вооружённой банды, особенно с автоматами, этого было катастрофически мало. Особенно если они знали, что делают. Особенно если нас можно было застать врасплох.
Мы начали проверять физподготовку у пацанов, устроили что-то вроде норм ГТО. Кто сдавал, красавчик, респект. Кто не сдавал, значит или дрыщ, или жирный. Таких, честно говоря, было большинство, и мы начали их гонять.
Я сдал без проблем. Спорт я не бросал никогда — ни когда уходил в запои, ни когда работал как черт. Всегда держал форму, хотя бы минимальную.
Теперь у нас была стандартная рутина: каждый день 3 км бег, по 20 отжиманий, приседаний, кач пресс. Почти каждый день, без исключений. Освобождение — только по медицинским показаниям, и то под наблюдением. Никто не хотел, чтобы из-за чьей-то слабости потом гибли другие.
Среди нас были и те, кто служил в армии, а ещё один парень — бывший ЧВКшник по имени Женя, но все звали его "Шаман". Он по сути и стал нашим полевым командиром — координатором всех, кто условно считался "бойцами".У кого была хоть какая-то подготовка — быстро становились типа офицерами. Потом и остальные подтягивались.
Олег, к примеру, оказался дрыщом. Сначала его подначивали за рост — он был реально мелкий. А потом и по физухе сдался. Как мне рассказали, он просто упал на пробежке и отказался дальше бежать. Шаман тогда не церемонился — подошёл и врезал ему ботинком по жопе. Жестко, но, как говорится, иначе нельзя.
Связано ли это с тем, что произошло дальше — не знаю. Но вскоре Олег начал всё чаще сраться с Настей. Сначала перепалки, потом крики почти каждый день. В итоге вроде и вовсе расстались.
Что поделать — раньше он был айтишником, а теперь, по сути, простой собиральщик и балласт.
Шаман был жесткий тип. Видно было, что прошел многое, с таким не поспоришь. Он не орал зря, не размахивал руками, но когда говорил: все замолкали. Строил челов на изи. С первого взгляда понимал кто чего стоит. Если видел, что ты ленишься или косячишь — моментально ставил на место. Не агрился, не психовал, просто подходил и говорил что не так, но от этого становилось не по себе.
Тренировки под его руководством были как мини-ад. Ни тебе "пожалуйста", ни "давай завтра". Сказал — делай. Не вывез — значит чмо. И всё.
Он устраивал что-то вроде полос препятствий, учил работать в паре, передвигаться группой, кричал когда надо — и только тогда.
Но после его тренировок даже самые дохлые начинали двигаться как люди.
Ребята относились к нему с уважением. И его не боялись, но уважали, потому что он не трепло и не позер. Таких сразу видно.
Кроме роста, третьим бзиком местных пацанов оказалась челюга. Да, именно — строение челюсти. Они реально мерили её линейкой, причем следили, чтобы во время замеров человек не делал мьюинг.Я тогда впервые вообще услышал это слово — мьюинг. Оказалось, это типа какое-то упражнение, где нужно специально держать язык у нёба, чтобы якобы челюсть становилась шире и мужественнее. По мне — бред полный, но пацаны верили.
Сомнений в себе у меня не было. Прикус у меня правильный с рождения — спасибо мясной диете и детству в бурятской деревне, где жевать приходилось всё, от сухожилий до сырого корня.
Но вот если у кого-то была впалая челюсть или заметный ретрогнатизм — автоматически переходил в разряд омежек, даже если был высоким.
Есть тут у нас один тип, Серёга. Пришёл вроде нормальный, уверенный в себе. Говорил, что рост у него "почти метр восемьдесят", и что "в школе качался", и что "на районе его уважали". Мы сначала не особо прикапывались — новенький всё-таки, пускай адаптируется.
Но потом как-то пацаны начали подозревать. Ну не выглядит он на 1.80. Особенно когда рядом стоишь. Один раз кто-то шепнул:
— Слышь, а что он в тапках на подкладке всегда?
Ну окей, решили по приколу замерить. Натянули рулетку — 172. В лучшем случае.
Серёга начал сразу отбрыкиваться:
— Да вы не так мерите! Я сутулился просто! У меня позвоночник…
Потом за челюсть взялись. А он всю неделю рассказывал, что "у него профиль как у Хейфлика", и что он делал мьюинг с 2019 года, мол, дисциплина у него железная.
Ну взяли линейку, фоткнули сбоку. А там — никакого угла, подбородок за шею уходит. Мягкий профиль. Обычный. Даже скорее слабенький.
— Ты мьюингом разве язык себе не отдавил? — пошутил кто-то.
И вот тут он сорвался. Начал орать, что всё это бред, что "главное — душа", что он "психологически доминирует".
Когда замеры показали, что Серёга соврал и про рост, и про челюсть, Шаман даже не сразу среагировал. Просто стоял и смотрел на него, как на поломанный автомат.
— Ты чё, сука, врёшь? — спокойно спросил он, без крика. Но так, что мороз по коже.
Серёга начал мяться:
— Да я… ну просто… не хотел, чтобы меня гнали…
— Ага. А когда начнётся засада и тебе скажут прикрывать сектор — ты тоже соврёшь, что умеешь? Или скажешь потом: "просто не хотел выглядеть лохом"?
Тут уже весь круг собрался. Пацаны молча смотрели, как Шаман подходил всё ближе.
— Врать здесь — это хуже, чем быть слабым. Потому что слабого можно натренировать. А пиздабол, это дыра в обороне. Это минус жизни в бою.
Он молча развернулся.
— Завтра на пробежке — бежишь не 3, а 6. Потом сразу отжимания, пресс, переноска бревна. Каждый день. До тех пор, пока я не скажу "стоп". Понял?
Серёга только кивнул.
— Не слышу.
— Да, понял! — почти крикнул.
С тех пор Серёгу гоняли жёстко. Без издёвок, но без поблажек. Ни выходных, ни послаблений. Он пахал молча, как проклятый. Шаман лично контролировал его прогресс.
Когда ребята более-менее адаптировались, Резняков дал отмашку усиливать тренировки. Шаман, конечно, только этого и ждал.
«Теперь, — сказал он, — вы не просто спасшиеся. Вы – опора лагеря. Так что перестаём играть в зарядку и начинаем пахать как бойцы.»
Начали с простого: бег с грузом. Не просто три километра по утру, а с рюкзаком по 10–15 кг: инструменты, вода, муляжи оружия. Кто падал — поднимался сам. Никто не ныл. Упал — встал. Присел — получи дополнительный круг.
Тренировки стали интервальными — нагрузка, отжимания, спринт, отработка приёмов, потом снова бег. Устал? Похуй. Живой? Беги.
Шаман ввёл слепые проверки.
Посреди ночи — сигнал тревоги. Подъём за 20 секунд. Кто не в строю — наказание. Сначала бег, потом чистка сортиров, потом копка канав.
«В следующий раз это может быть настоящая угроза. И если ты тормоз, ты — труп. А потом и нас за собой утопишь», — пояснил Шаман.
Добавили отработку рукопашки. Без фанатизма, но регулярно.
Сначала техника: удары, уходы, захваты. Потом спарринги, часто до первой крови. Без экипа — кто получил в нос, тот запомнил. Деваться некуда. Драка — часть новой реальности.
«Кулаки, сука, это ваше оружие, пока стволов не хватит на всех.»
Ещё — тактика. Учились передвигаться группой, работать «двойками», зачищать «здание» из досок. Автоматов не было — вместо них палки, вырезанные под АК. Кто размахивал палкой как лопатой — на второй круг.
«Лучше сто раз отыграешь ситуацию, чем один раз обосрёшься по-настоящему», — говорил Шаман.
Учебные тревоги проводились раз в несколько дней. Иногда с дымом. Иногда с симуляцией нападения. Иногда с «потерянным» бойцом.
Каждый должен был знать, что делать, кого слушаться, где укрытие, где медпункт, кто за что отвечает.
Так из толпы спасшихся начали формироваться отряды. Пока что не армия, но мобильная, обученная группа, способная не только выжить, но и дать отпор.
Хотя вокруг было относительно тихо, никто не обманывался. Мы уже знали: рано или поздно сюда придут. И лучше быть готовыми, чем потом бежать без штанов. После того, как Тему подстрелили где-то к северу, и начались разговоры про банду в районе Суматры, в штабе всё больше звучало одно слово — мобилизация.
Дядя Стёпа с остальными технарями сразу взялись за модернизацию.
— «Все травматы на стол. Будем делать из говна пулемёт», — заявил он и загремел ящиками с инструментом.
Старые травматы разбирали, растачивали стволы, усиливали возвратки, подгоняли боевые УСМ. Патроны с резинками разрезались, начинка заменялась на кустарный свинец, а некоторые — даже на перфорированные гайки, которые по идее могли разорвать на близкой дистанции.
Химик Гришаня тоже не сидел без дела. Он что-то вынюхивал, варил в бочках, скручивал шланги и возился с металлическими стержнями.
— «У местных есть духовые трубки. Я покажу, как надо по-настоящему», — усмехался он, в маске из противогаза.И в итоге сделал дротики, начинённые каким-то нервно-паралитическим веществом. Один из них воткнули в полудохлого кабана — тот умер за пару секунд, хотя и был уже мёртв. Это, конечно, шутка. Но дротики с виду были не игрушечные. Хотя хрен знает, реально ли парализуют или нет.
Пока одни колдовали над железом и химией, нашёлся один молчун — Денис, бывший столяр.
— «Хочу проверить одну идею», — сказал он.
Через неделю это была махина, которая могла пробить две доски на 30 метрах. И с самодельными болтами из ржавых спиц. Он называл его "Зверобой".
Тем временем Олег окончательно съехал с катушек. Он не выдерживал постоянных тренировок, всё чаще оказывался в штрафниках — за прогул, за срыв, за нытьё. Поэтому его часто ставили на самую грязную работу, вроде выноса отстоя из сортиров. Пацанам даже стало стремно жать ему руку — воспринимался как обиженный.
И вот одним утром, когда все проснулись, Олега в лагере не оказалось.
— Сбежал, — сказали все.
С собой он прихватил несколько бутылок фруктовой самогонки. Настя вроде расстроилась, но было видно, что между ними давно ничего нет.
Может, он не выдержал, что к Насте то и дело подкатывали пацаны — шутили, делали комплименты, и прямо при нём. Над ним начали прикалываться, звали куколдом. Видимо, сломался.
Прошло пару дней.
И вот к нам приходят местные с фермы — серьёзные, с хмурыми лицами. А с ними — Олег. Связанный, отпиженный, с разбитой рожей.
Оказалось, этот олень набухался, влез ночью в хижину, где спала одна из женщин местных, и изнасиловал её, даже несмотря на то что это была фактически бабушка. Неадекват в чистом виде. Его скрутили и привели к нам.
Говорил старший из фермеров:
— Мы не хотим войны. Но хотим справедливости. Это ваш человек. Либо вы сами с ним разберётесь, либо вы такие же, как он. Тогда — прощай мир. Перевела всё, одна из девушек гарема.
Резняков с остальными, кто принимал ключевые решения, отошли в сторону. Совет был коротким, но жёстким. Никто не спорил. Все понимали, что случай выходит за любые рамки. Если сейчас промолчать — дальше будет только хуже. Это касалось не только лагеря, но и всей договорённости с местными, которые и так едва терпели нас.
Резняков долго молчал. Потом повернулся к Шаману.
— Что думаешь?
Шаман развёл руками.
— Это залёт. Это конкретный проступок.
Резняков кивнул. Поднял взгляд на остальных.
— Это серьёзный проступок. Если мы не определим границы сейчас, то позже будет поздно. С этого момента любое преступление против местных или лагеря будет рассматриваться по законам военного времени. Без исключений. Он поставил под удар всех, кто здесь живёт. Мы не можем закрыть на это глаза. Я принимаю решение — казнь через кувалдирование.
Когда стало понятно, к чему всё идёт, Настю тут же увели. Она плакала, кричала, пыталась рваться обратно, но потом сорвалась с места и убежала вглубь лагеря. Её никто не остановил.
— Только кувалды нет, — пробормотал кто-то сзади.
— Есть, — громко сказал Петя. Все обернулись на него.
Петя стоял с битой, обмотанной чёрной изолентой. Он смотрел куда-то в пустоту. Мальчишка, которому дали шанс стать взрослым — ценой, которую взрослые бы, может, и не заплатили.
— Ты серьёзно? — спросил Резняков.
Петя просто кивнул.
Олега вывели на середину. Поставили на колени на плоский камень, грудью и головой прижали к нему. Он уже не сопротивлялся. Лицо у него было избитым, в слезах и соплях. Он что-то бормотал, потом начал кричать.
— Нет. Нет. Пожалуйста. Это ошибка. Я не хотел. Простите. Я больше так не буду.
Шаман прошёл взглядом по людям.
— Если кто-то хочет сказать что-то — сейчас время.
Шагнул вперёд дядя Стёпа. Он выглядел растерянным, будто не верил, что всё происходит наяву.
— Вы чего, совсем озверели? Петя? Ты понимаешь, что ты собрался делать? Ты же пацан. Он тоже пацан. Это перебор!
Он обернулся, нашёл меня глазами.
— Владик! Скажи что-нибудь!
Но всё происходило слишком быстро. Хотя я был не согласен, тогда я не смог ничего возразить и пойти против толпы. Внутри что-то сжималось, но слова застряли.
Петя шагнул вперёд. Поднял биту. Сделал вдох и ударил. Глухой хруст. Бита соскользнула, попала в лицо, удар пришёлся в нос, сбоку и в пазухи. Олег закричал так, что у нескольких людей сзади подогнулись колени. Девочка у кустов схватилась за живот и начала блевать. Кто-то отошёл в сторону. Кто-то отвернулся.
Петя стоял с бледным лицом. Он не двигался.
— Добивай! — прокричал кто-то из толпы.
Второй удар был резче. По затылку. Олег захрипел, начал дёргаться, забился в судорогах. Петя ударил снова, но в этот момент бита треснула. Изолента лопнула, дерево раскололось. Он выронил обломки. Его всего трясло. Он не говорил ни слова.
Тогда подошёл Шаман. Присел. Достал нож. Резко перерезал горло. Быстро и точно. Ни звука, только мокрый хрип.
Олег дёрнулся последний раз и замер.
Наступила тишина. Джунгли вокруг замолчали вместе с нами.
— Закопать. Глубоко, — сказал Резняков.
— Не на территории лагеря, — добавил Шаман. — И не ставить меток.
Петю отвели в сторону. Он не сопротивлялся. Просто шёл. Сел у кострища, уставившись в землю. Женя подошёл к нему и молча сел рядом. Иногда это всё, что можно сделать.
Этот день разделил всё. Мы перестали быть просто выжившими. Мы стали теми, кто готов жить по новым законам. И расплачиваться за это. Полностью.