Я бежал.
Я мчал что было сил. Лёгкие горели, сердце колотилось, а ноги будто сами несли вперёд, не давая остановиться. Чёрт, я и подумать не мог, что Резняков так быстро двинется. Всё закрутилось, как в кошмаре, где ты знаешь, что сейчас будет хуже, но ничего не можешь сделать.
Что я здесь делаю?
Снова эта мысль. Она грызла изнутри, как ржавчина. Я приехал сюда, чтобы уйти от серости. От бессмысленности. От чувства, что жизнь проходит мимо. А теперь что бы я ни предпринял — всё разворачивалось по худшему сценарию. Каждый мой шаг — тупик. Да даже решение сюда сунуться… Господи, в Малайзию!
Джунгли? Перестрелки? Мужская Республика?
Может, стоит просто уйти в лес, как это сделал Арсений? Быть одному, самому по себе. Кто эти все люди, кем они мне приходятся в конце концов? Я ведь им ничем не обязан.
От этих мыслей я резко сбавил темп и остановился, ловя дыхание. Лёгкие жгли, сердце барабанило, но мысли всё равно не унимались.
Нет. И всё же… хоть я и не герой, но если удастся спасти хотя бы одного человека — всё будет не просто так. Ведь я человек, а не животное.
Наконец я добежал до деревни, где находился Резняков.
И вдруг всё резко изменилось. Лагерь будто вырос в размерах, людей стало в разы больше. Среди них я сразу заметил «чёрных псов». Внешне они почти не отличались от обычных малайцев, но сразу выдавало их оружие — АК-47, которое они держали так, будто это их грудничковый ребенок а не смертельное оружие. Их взгляды были узкие, прищуренные, агрессивные, словно они уже заранее решали, кого сегодня пристрелить.
Весь лагерь бурлил, люди активно готовились к чему-то, активно велась стройка оборонительных сооружений кто-то таскал ящики. Напряжение висело в воздухе, словно грозовая туча.
Я глазами пытался найти новеньких, надеясь, что они добрались сюда целыми и невредимыми.
— О! Владик! Владик! — раздался голос. Меня окликнули. Это был Батор.
— Здарова, — кивнул я. — Где Резняков? — спросил сразу, без долгих приветствий.
— А тебя что отпустили? — с недоумением смотрел на меня Батор.
— Неважно. Где Резняков? Ты видел новеньких чопиксов? — продолжал я, не скрывая волнения.
— Резняков? Не знаю… Кажется, его ещё не было, — пожал плечами Батор. — Странно, да? Вдруг за одну ночь мы оказались вместе с псами. Погоди, а что за новые чопиксы?
Сразу стало понятно: те, видимо, заплутали по пути сюда и ещё не добрались.
Батор рассказал, что Резняков сразу после моего ухода собрал небольшую группу, взял с собой Мирку и переводчицу и ушёл к «чёрным псам». А к утру к лагерю подошла первая их группа.
— Так я думал, они на нас точат зуб из-за того, что мы тут живём? — спросил я, пытаясь осознать ситуацию.
— Ну, так оно и есть, — кивнул Батор. — Но псы и знать не знали про нас. Они думали, что мы из Иностранного Легиона. А ИЛ им так жизнь портит, что согласились на сотрудничество без проблем.
— А что Шаман? — спросил я Батора, сердце сжалось от ожидания.
— А что он… — Батор пожал плечами. — Ты что, не слышал? Он оказался крысой. Мало того, что сам ушёл, так с ним ушла добрая часть пацанов. Прикинь? Даже Петя с ним!
Пока мы болтали, внезапно раздались выстрелы из леса, достаточно близко, чтобы слышно было отчётливо.
Бляяя… — пронеслось у меня в голове. — Похоже, чопиксы уже в бою с ИЛ.
Я резко ощутил, как внутри что-то защемило. Всё закрутилось: тревога, злость, страх.
В голове начали пробегать мысли: что делать? Просить помощи пацанов? Или самому хотя бы попробовать вывести новеньких?
Ситуация не оставляла времени на сомнения.
— Батор, слушай внимательно, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — Недавно пришла группа новеньких чописков. Они шли сюда, но видимо сейчас натолкнулись на ИЛ. Ты сможешь собрать пацанов, максимум сколько сможешь, и отправить их им на подмогу? А я побегу туда прямо сейчас.
Я видел, как Батор моргнул, пытаясь осознать происходящее, но в его глазах уже читалась решимость. В голове крутились мысли о риске, о том, что я могу попасть под перекрестный огонь, но моросить было нельзя. Каждый миг промедления мог стоить жизни новичкам.
Я резко выпрямился, ощущая, как кровь бурлит в венах, и бросился в сторону леса, в котором уже слышались выстрелы.
Выстрелы становились всё отчётливее, глухо отдаваясь в груди. Я мчался по сырой траве, нога за ногой, сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди.
Вдруг передо мной — два тела на земле. Я резко притормозил и замер. Это… это были новенькие. Мои глаза расширились а ноги стали ватными и я оперся об дерево. Видимо, они шли и первые попали под огонь.
Выстрелы не стихали. Чопиксы держались, умело передвигались, пацаны, видимо, уже на опыте, старались держать дистанцию от противника.
Я понял, что надо действовать осторожно. Один неверный шаг — и я сам стану мишенью. Сжав зубы, я присел, тихо продвигаясь к краю леса, тщательно выбирая каждую точку, за которой можно укрыться. Надо было найти подход, чтобы выйти на них с безопасного расстояния, чтобы хотя бы частично прикрыть новеньких.
Каждая секунда растягивалась, выстрелы звучали всё ближе, сердце стучало в ушах.
Пока я следовал за звуками выстрелов, из-за кустов кто-то вынырнул.
— Обана! Какие люди! — раздался знакомый голос.
Я поднял взгляд. На пригорке, утопающем в зелени, стоял Петя. Держался он так, словно был вождём на своём троне: грудь вперёд, голова чуть запрокинута. На плече — дубина макуауитль, тяжёлая и угрюмая, а на лице — самодовольная ухмылка и дерзкий блеск.
— Петя? Ты чего тут делаешь? Что происходит? — спросил я, но он только чуть склонил голову, как будто удивился, что я этого не понимаю.
— Ну как что? — лениво махнул дубиной. — Селекция, братан. Выживает сильнейший. Слыхал про такое?
— Ты угораешь? Тут люди гибнут!
Он пожал плечами, улыбка осталась прежней.
— Угораю? Нет. Это проверка. Кто доживёт — пойдёт дальше. За остальных решат джунгли.
Петя начал спускаться с пригорка. Медленно, уверенно. Но чем ближе он подходил, тем явственнее я видел: эта уверенность показная.
— И что, ты пришёл меня захуярить? — рыкнул я. — Почему? Ты теперь цепной пёс Шамана?
Его ухмылка дрогнула, но он выпрямился ещё больше, будто упрямо цеплялся за роль.
— Я делаю, что надо, — сказал он глухо, словно убеждая не меня, а себя.
Я шагнул к нему навстречу. Голос сделал твёрдым:
— Ты можешь этого не делать. Зачем тебе это? Что ты докажешь? Что ты сильный? Что ты взрослый?
В его взгляде мелькнула тень сомнения. Он отвёл глаза, но тут же сжал зубы.
— Завали ебало! — сорвался он. В голосе звякнуло что-то детское, почти обиженное. — Нихуя ты не понимаешь!
— Всё понимаю, — сказал я тихо, наклонившись ближе. — Тебя используют. Ты рад быть их оружием, потому что так хоть кто-то тебя заметил.
Петя дёрнулся, но не ответил. Плечи чуть осели.
— А Олег? — выкрикнул я. — Он заслужил сдохнуть, как собака? Ты гордишься тем, что раскрошил его?
Он моргнул, будто вспомнил что-то, от чего внутри у него всё сжалось а глаза стали влажными.
— Давай ты скинешь дубину и мы поговорим, а? — сказал я ровно. — Тут новенькие, их надо вывести из боя. Такие же, каким был ты, когда сюда попал. Помнишь? Резняков. Самосир.
Петя провёл ладонью по лицу, стирая влагу с глаз. Сжал зубы, и голос его стал резким, почти хриплым:
— Нет. Не будет, как раньше. Я не такой, как ты или они. И Резняков — не тот, к кому я пришёл. А ты мне не указ!
Он сорвался с места. Дубина со свистом рассекла воздух — я едва успел отступить и пригнуться. Удар врезался в землю с глухим стуком, подняв комья грязи.
— Петя! — крикнул я, перекрывая стук крови в ушах. — Подумай! Новенькие ещё там! Их надо спасти!
Он замер на долю секунды. Дышал рвано, глаза метались, как у зверя в капкане. Страх и ярость бились в нём, но ярость явно брала верх.
Я рванул в сторону — дубина с треском ударила по корню, разлетелась щепками. Петя снова пошёл в атаку, но я зацепился за куст, оттолкнулся, смещая его движение.
— Слушай! — выдохнул я, петляя между уклонением и попытками перехватить его руки. — Мы не враги! Всё ещё не поздно одуматься!
Макуауитль мелькал перед глазами, тяжёлое лезвие каменных зубьев разрывала воздух с хищным свистом. У дубины был кривой центр тяжести, и Петя махал ей, как безумный, срываясь на широкий, неуправляемый размах. Каждое движение было как выпад пьяного зверя — сил много, но точности ноль.
Он занёс дубину слишком широко, и в тот миг я рванул вперёд, бросившись в подкат. Колени скользнули по влажной земле, я проскочил под дугой удара и ударом плеча выбил ему ноги.
Петя рухнул, дубина вылетела из рук и с глухим шлепком упала в сторону. Мы тут же сцепились, катясь по грязи и сухой листве, раздавая друг другу короткие, злые удары. Локоть в ребра, кулак в челюсть, пальцы, рвущие воротник. Грудь горела от напряжения, дыхание рвалось клочками.
Он вдруг, рывком, снова нащупал макуауитль и, перехватив его обеими руками, вжал перекладину поперёк моего горла. Хрустнуло в шее. Воздух тут же стал редким, перед глазами — мутная пелена, в ушах загудело.
Я, почти не думая, стал шарить рукой по земле, хватая всё подряд — комья грязи, камешки... И вдруг — гладкая, тонкая палочка. Дротик. Тот самый, что дал Гриша.
Собрав остатки сил, я всадил его Петину в бедро, глубоко, до конца.
Он дёрнулся, хватка ослабла. Лицо исказилось, а в глазах появилась странная, почти детская растерянность.
— Прости... прости... я... не хотел... — выдавил он, и по щеке потекли слёзы.
Его тело выгнулось, руки забились в хаотичных, рваных движениях. Судороги били его всё сильнее, дыхание стало рваным, сиплым, будто он захлёбывался воздухом.
— Тише... тише... всё нормально... — я схватил его за плечи и прижал к себе. Он дёргался, как пойманная рыба, а я всё повторял, не понимая, кому больше говорю — ему или себе: — Всё нормально... всё нормально...
Его пальцы вцепились в мою рубашку. На миг я подумал, что он удержит хватку... но пальцы разжались, и руки упали в грязь. Голова бессильно склонилась на бок.
А я всё ещё держал его, глядя в остекленевшие глаза, и шептал:
— Всё нормально...
Потом, отдышавшись, я понял, что стрельба усилилась и теперь доносилась с другой стороны. Где-то на фланге рвануло так, что гул ударил в грудь. Кажется, Батор подоспел с подкреплением. Из-за деревьев послышались знакомые голоса и треск автоматов — наши зашли в тыл ИЛ.
Они оказались между двух огней. Пули срезали ветки, в воздухе стоял запах жжёного пороха. Кто-то из нападавших закричал:
Вся линия ИЛ зашаталась
Перестрелка длилась ещё пару минут, но было ясно — они не выдержат зажима. Оставив несколько тел, нападавшие скрылись в лесу, прикрываясь дымовыми гранатами.
Пахло гарью, сырой травой и кровью. В воздухе висел густой дым, сквозь который пробивались клочья тумана. Со стороны болота, где еще секунду назад гремели очереди, донеслись резкие крики на английском — прерывистые, нервные. Пара силуэтов замахала руками, давая знак своим, и ИЛ начал отступление пятясь к болотной кромке. Там, в вязкой трясине, их силуэты быстро терялись, пока последние выстрелы глухо отражались от зарослей.
Я перевел дыхание и огляделся. Картина была мрачная. Несколько тел лежали на мокрой траве, неподвижные. Двое наших новичков корчились от боли, прижимая к себе перебинтованные в спешке животы. Один из малайцев сидел на корточках, держась за простреленное плечо, его лицо было белым как мел. Из пятнадцати ребят, что утром ушли и попали в бойню, осталось от силы пятеро новичков, и даже эти — все израненные, обессиленные.
И тут я заметил его.
Резняков уже вернулся. Стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Молчал, но в его взгляде не было ни капли сострадания. Только тяжёлое, холодное раздражение. Он окидывал взглядом поле боя, как хозяин — испорченный товар. Казалось, он видел не погибших людей, а проваленную задачу.
Время от времени он резко выкрикивал приказы — наезжал на выживших новеньких, будто те просто не дотянули до его стандартов, и с таким же холодом бросал слова малайцам. В его голосе не звучало ни радости от того, что враг отступил, ни облегчения, что кто-то вообще выжил. Наоборот, в каждой фразе проскальзывала досада.
Это не была «неудачная тренировка» — в его глазах читалось, что случившееся для него было позором. Потери, которых можно было избежать. Провал, оставляющий неприятный привкус. И сейчас он явно думал не о том, как помочь раненым, а о том, кто виноват, и как сделать так, чтобы в следующий раз таких ошибок не было.
В лагере стояла тишина. Даже привычные звуки — стук молотка у мастерских, звон стекла на кухне, редкий смех — казались какими-то приглушёнными, как будто и люди, и сам воздух впитали в себя весь груз последних событий.
Я снова был там, где, казалось, уже исчерпал себя до дна — бинты, кровь, дрожащие руки, чужие глаза, полные боли. Опять зашиваю кого-то, вытаскиваю кого-то с того света. Словно не было тех дней, когда я сам был гоним, когда могли кувалдировать, как Олега, просто потому, что меня считали крысой. Будто всё вернулось на круги своя.
Я отдал приказ, чтобы тела — и наших, и тех, кто перешёл к ИЛ, — принесли сюда. Неважно, кем они стали в конце, они были нашими пацанами, ели с нами один хлеб, делили один костёр. Даже Петя. Хоть он и…
Похоронить надо по-человечески. Иначе мы ничем не лучше.
Когда парни внесли тело Пети, Настя застыла. Я заметил её взгляд — не просто ужас или шок. В нём была странная, тёмная смесь: злоба, отвращение и… какое-то холодное, сухое удовлетворение.
Я отметил это про себя. Поговорить с ней надо обязательно. Я ведь так и не успел толком поблагодарить за то, что она вытащила меня из того сарая.
От индонезийцев пришли слухи: ИЛ тут уже давно, у них сеть баз, бункеров, склады с оружием. Говорили даже про какое-то устройство, которое сводит людей с ума. Я не понял — это они сами придумали, чтобы нас напугать, или переводчица напутала. Но одно было ясно: мы под прицелом. И играем на чужом поле.
Я нашёл Настю ближе к вечеру. Она сидела у огорода, моток верёвки в руках, рядом — аккуратная кучка стеблей фасоли. Ветер гнал пыль по тропинке, пахло дымом из кухни.
— Ну что, живём, — сказал я, присаживаясь рядом.
Она подняла глаза, устало улыбнулась:— Живём. Как всегда — огород, куры, провизия… Пока вас не было, думала, что опять всё на мне завалится.
— На яхте тоже было «весело»… — я усмехнулся без радости. — Если это можно так назвать.
Она нахмурилась:
— Ты бы смог там жить?
— А что?
— Там же людей жрали, Влад. — Она передёрнула плечами. — Я бы туда и близко не сунулась. Хоть с голоду умри.
Мы замолчали. Ветер подхватил край её косынки, и я почему-то не мог оторвать взгляд от этой тряпки, колышущейся на ветру.
— Слушай… — я повернулся к ней. — Когда тело Пети принесли, ты как-то странно посмотрела.
Она отвела взгляд. Голос стал сухим:— Жалко парня. Всё-таки свой был.
— Не ври, — сказал я, и сам удивился, насколько жёстко это прозвучало. — Это не жалость.
Она застыла. Верёвка в руках натянулась, как струна. Несколько секунд — тишина. Потом тяжёлый вздох:— Ладно. Хочешь знать правду?
Я кивнул.
— Когда мы сюда только пришли… с Олегом у нас уже всё шло к концу. Петя тогда вроде нормальный был. Лез с разговорами, подшучивал. Я думала — просто дружба. Для меня он был как младший брат.
— А потом? — спросил я тихо.
— Потом его авторитет начал расти. И вместе с этим он менялся. Становился наглым, грубым. Передо мной унижал Олега, смеялся. Я думала, самоутверждается.
Она на мгновение зажмурилась.
— А потом… кувалдирование Олега. Это стало точкой. Я его возненавидела. А он… — её голос сорвался, — он меня изнасиловал. Несколько раз. А потом привёл своих.
Мне показалось, что в ушах зазвенело.
— Почему ты не сказала? — выдавил я.
Она опустила голову.
— Боялась. Что с тобой сделают то же самое.
Её руки дрожали. Потом она закрыла лицо и заплакала — тихо, с надрывом, будто выдавливая из себя каждое рыдание. Я машинально положил ладонь ей на спину… и тут же почувствовал, как внутри всё сжалось. Хотел обнять, прижать, сказать, что она в безопасности. Но не смог.
Перед глазами стояли лица тех, кто уже прошёл через неё. И это чувство — мерзкое, липкое, стыдное — не отпускало.
Я ненавидел себя за это. За то, что думаю, как они. За то, что не могу принять её. За то, что в голове всё ещё живут эти их словечки про «куколдов».
Мы сидели молча. Её плечи вздрагивали под моей ладонью, а я только яснее понимал: между нами теперь пропасть, которую я сам не умею и, может, не хочу переступить.
— Тише… — я осторожно притянул её к себе, чувствуя, как она дрожит всем телом. — Всё уже… всё, слышишь? Больше он тебя не тронет. Никто не тронет.
Настя уткнулась мне в плечо, горячее дыхание сбивалось, слёзы текли прямо на воротник куртки. Я гладил её по спине, стараясь, чтобы руки были мягкими, спокойными, как у человека, который точно знает, что всё под контролем. Хотя сам я знал — контроля тут нет ни хрена.
— Ты в безопасности, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Пока я рядом, никто из этих ублюдков не посмеет…
Она кивнула, но не отстранилась. Сидели так, пока её рыдания не перешли в тихие всхлипы. Я ещё пару минут молчал, просто слушая её дыхание и чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.
— Спасибо, Влад… — прошептала она.
Я только кивнул. Что тут скажешь?
Когда она ушла, внутри у меня было так, будто в душу насрали и размазали сапогом.
Петя… Чёрт его дери, я ведь даже успел пожалеть его перед смертью. Шептал, что всё нормально, что всё тихо… А он — вот это всё. Он это сделал.
И я ведь знаю, что мой гнев — тоже часть той же гнилой системы. Мы тут все из одной мясорубки. Я вырос в ней, впитал её законы, впитал эту бесконечную вражду, где силу уважали, а слабость топтали.
Я ненавижу этих ублюдков… и ненавижу себя за то, что знаю — мог бы стать таким же. Может, уже был. В других обстоятельствах, в другом месте… кто сказал бы, что я не пошёл бы по тому же пути?
Вот она — правда, от которой тошнит. Я — часть того мира, который хочу уничтожить.