Он приходит в себя на твердом, чисто вымытом полу в широком, прохладном коридоре. Он лежит, привалившись к стене, словно брошенная тряпичная кукла, спиной к панелям, а правая рука вытянута и сжата в кулак с такой силой, что ноют суставы пальцев. Он разжимает кулак, судорожно втягивая воздух. Дезориентированный, разбитый болью, он перекатывается и упирается второй рукой в пол — и только тогда обнаруживает, что с ней произошло.
Его реакция неизбежна. Он хватается за обрубки на месте первых двух пальцев, кричит и беспомощно плачет в гулкую пустоту здания. Никто не отвечает.
Последнее, что он помнит — как играл Шостаковича. Пальцы летели по струнам, свободно, без запинки. В голове он с безупречной точностью слышит каждую сыгранную ноту — вплоть до той самой миллисекунды, когда воспоминание обрывается. А что шло следом, вспомнить не удается. Вместо этого последний незавершенный музыкальный фрагмент крутится в голове по кругу: резко обрывается на полуноте, медленно нарастает с момента за пару секунд до конца и звучит навязчивой пластинкой. Вытряхнуть это из головы невозможно. Заевшая дорожка. Он больше никогда не сможет играть.
Он пытается придать оставшимся пальцам нужную постановку. Рука не слушается. Он трет глаза своей... здоровой рукой. Чувствует себя отвратительно, как после тяжелого похмелья, иссушенным до предела. Рубашка превратилась в лохмотья, руки и грудь почти серые от грязи.
Он сидит там, съежившись, долгое время — жалкий, несчастный, потерянный. Он знает, что рано или поздно придется встать. Он постепенно собирается с силами.
Он смотрит вдоль коридора, зрение понемногу восстанавливается. Без очков он видит сносно, пока не приходится вчитываться в мелкий текст. Он находится в школе. На стенах доски объявлений, ряды шкафчиков, нарисованная радуга. Место заброшено и погружено в тишину. Сквозь стекла в дверях классов на противоположной стороне коридора льется глухой красный свет, подсказывая, что солнце с той стороны висит низко над горизонтом — восходит или садится. Ему доводилось давать разовые уроки музыки в паре школ, но эту он не узнает.
С нарастающей тревогой он осматривает покалеченную руку. Культи пальцев бугристые, неровные, зажившие чудовищно плохо. Сплошная масса рубцовой ткани и струпьев, никаких следов швов. Словно пальцы удаляли с предельной небрежностью. Отрубили топором. Или откусили? Его пугает то, что он не может вспомнить. Обычно его память безупречно остра и точна. Ему кажется, что он мыслит ясно, но когда он концентрируется и пытается дотянуться до выпавшего отрезка времени, что-то в этой пустоте дает жесткий отпор. Свирепый, обжигающий красный жар.
До него доходит: пусть обрубки зажили ужасно, но они зажили. Они совершенно точно не кровоточат, хотя ноющая боль не отпускает ни на секунду. Сколько времени на это потребовалось бы?
Сколько времени он потерял?
Что, черт побери, произошло?
Далеко в конце коридора, боковым зрением, он улавливает проблеск света. Поворачивает голову — там ничего нет, но стоит отвести взгляд, как вспышка снова начинает назойливо маячить. Упорное, неритмичное мигание, похожее на непрочитанное сообщение.
У него не хватает силы воли не пойти за ним.
■
Свет приводит его в школьную библиотеку.
Адаму требуется время, чтобы понять, чего от него хотят: свет заманил его сюда не просто потому, что это тихое и безопасное место. Свет хочет, чтобы ему почитали.
Нет, не с тех полок. Ему нужна нехудожественная литература.
Адам садится на маленький стульчик за детский столик и раскрывает массивный том в твердом переплете, который для некоторых юных читателей оказался бы слишком тяжелым. Это энциклопедия. Чтение успокаивающе простое: яркие схемы, ясный язык. Он узнает об опылении растений, о Древнем Египте и о том, как устроены реактивные авиалайнеры. В книге попадаются темы, которых он никогда не проходил в школе, с которыми столкнулся уже во взрослом возрасте и потому понимал лишь на уровне статей из периодики. Он читает о генетическом коде и о GPS. Он знал, что Плутон больше не считается планетой — «Ну и ладно», — сказал он тогда с полным равнодушием, — но теперь выясняет, что тот стал карликовой планетой, и знакомится со списком других любопытных карликовых планет.
На какое-то время он искренне, с головой уходит в чтение. Закончив, закрывает книгу и снова смотрит на обложку. Ему становится немного легче.
Он не помнит ни единого слова из того, что только что прочел.
— Итак, — обращается он к огоньку, который читал всё это вместе с ним, заглядывая через плечо. Горло пересохло, он едва может говорить. — Существует ли где-нибудь энциклопедия, в которую внесен ты? В смысле — книга для взрослых. Полагаю, что нет?
Но существо толком не понимает его слов.
— Что ты такое? Ты кажешься... поздоровевшим. — Он хмурит брови. В голове крутится взаимосвязь, которую он мог бы выстроить, но до конца мысль не складывается. Он не способен осознать, что солнечный луч, с которым он говорит, питается мыслями, воспоминаниями, интересными фактами. И что до этого он был чудовищно, отчаянно голоден и истощен. А теперь — сыт.
На самом деле эту связь он уловил довольно быстро, но существо тут же ее сожрало. А когда мысль стерта, сформировать ее заново во второй раз крайне трудно. Свойство пожирать объяснение собственного поведения — одна из причин, почему Фонду в свое время было так тяжело поставить этот объект на содержание.
И тем не менее документ существует. Где-то в мире. Не совсем энциклопедическая статья, но все подробности об U-4987 там зафиксированы намертво.
— Мы закончили? — спрашивает Адам. — Ты получил, что хотел?
Никакой видимой реакции.
— Что произошло? Расскажи мне.
Ни звука.
Адам поднимается, слегка покачиваясь.
— Ладно. — Он устало моргает и идет искать воду.
■
В школе нет ни единой живой души. Передвигаться по пустующему зданию в этот поздний или ранний час ощущается как мелкое правонарушение. Электричества нет, водопровод пересох. Школьная канцелярия — тесная полутемная каморка, заваленная кипами бумаг. Два маленьких стола, пара потрепанных офисных стульев. Неработающие компьютеры и стационарные телефоны, одна трубка снята. Гудка нет ни в одной. В учительской он находит запечатанную бутылку воды и несколько пар сменной обуви. Подбирает кроссовки своего размера. Сойдут.
Перед школой тоже пусто. Желтые зигзаги разметки, где родителям запрещено парковаться для высадки детей, искусственные неровности, жутковатые столбики безопасности в форме и размерах семилетних школьников. Кажется, будто погода исчезла вовсе: никакой температуры, неподвижный воздух, ни единой птицы. Небо — чистое, темно-красное. В воздухе стоит слабое шипение, далекий белый шум, похожий на рокот океанского прибоя.
Он идет на этот звук, покидая школьный двор и спускаясь вниз по склону, прочь из этого пригорода. Проходит мимо автобусной остановки, из расписания на которой узнает, в каком городе находится и как добраться до центра. Направляется туда. Звук впереди нарастает. Он выходит на главную дорогу.
Кругом разбросан мусор, выбиты стекла, чернеют старые кострища. На улицах брошены машины, в замках зажигания некоторых торчат ключи. Есть соблазн угнать одну, но он еще не готов к такому шагу.
— Значит, всё полетело к чертям, — говорит он сам себе.
Адам Куин бывал в пеших походах, ночевал в палатках. У него есть базовые соображения о том, как раздобыть еду и воду, а крыш над головой вокруг сколько угодно. Но выживальщиком он никогда не был. И понятия не имеет, что станет делать, если придется вступить с кем-то в схватку.
Тел погибших вокруг не видно.
Он идет достаточно долго и преодолевает достаточное расстояние, чтобы заметить: яркий диск, висящий низко в небе справа от него, не встает и не садится. Либо планета прекратила вращение, либо это не Солнце. Далекий гул всё больше начинает походить на человеческие голоса. Тысячи голосов, словно на многолюдном концерте.
И затем, пройдя по шоссе несколько миль, он поднимается на гребень холма, откуда открывается прямой обзор на то, что лежит дальше — в четверти мили, на самом дне долины, в центре города. Он видит то, что там возведено: колоссальное, раскидистое сооружение без единого окна. Тошнотворный провал разверзается в глубине желудка, он наконец расшифровывает доносящийся гул и понимает, где находятся все люди. Мир не погиб. Его перестроили, и он продолжает существование в иной форме.
Рядом с саркофагом высится темный силуэт. Саркофаг монументален, но теневая фигура сравнима с небоскребом или радиовышкой — настолько огромная, что ее верхняя часть растворяется в темных слоях атмосферы. Адам замечает ее лишь со второго взгляда, потому что она невероятно тонка. Но эта тварь, как с ужасом осознает Адам секундой позже, движется. Покачивается. Возможно, разворачивается. Она далеко и перемещается медленно. Неясно, живая ли она, есть ли у нее голова или глаза. Ей потребовалось бы феноменальное зрение, чтобы разглядеть крошечную фигурку Адама с такого расстояния.
И тем не менее Адам бросается бежать. Назад вниз по холму, в панике, уходя из ее поля зрения. (Позади нее стояла еще одна, которую он даже не заметил.) Пробежав несколько шагов, он сворачивает влево, ныряет в незапертую машину и крутит ключ зажигания. Тишина. Он испуганно бормочет. Сел аккумулятор? Следующие две машины тоже сдохли. Он бросает попытки и продолжает бежать на своих двоих, чувствуя, как подгибаются колени. Он не знает, пытается ли кто-то его выследить, а если и пытается — то как его ищут, как от этого спрятаться и чем защищаться.
Гул, кажется, преследует его: рев в ушах, давящая тяжесть в черепе, сколько бы миль он ни пробежал от источника звука. Он пытается забыть о нем, выкинуть из головы, думать о чем-то постороннем. Больше не получается. Теперь оно здесь.
■
Несколькими милями дальше он обчищает гипермаркет в поисках упакованной еды и воды. Из-за отсутствия электричества и лишь слабого света «солнца», пробивающегося через витрины, магазин выглядит пугающе темным, но Адам ориентируется внутри. Находит ряд с базовым туристическим снаряжением. В другой части торгового зала, к огромному облегчению, обнаруживает секцию с приличной одеждой. Наконец-то сбрасывает с себя серые лохмотья рубашки. Натыкается на витрину с мобильными телефонами и предоплаченными сим-картами. Находит аппарат с остатком заряда, достаточным для включения. Сигнала нет даже для экстренных служб, GPS не работает, телефон не знает даже текущую дату и время. Пользы от него не больше, чем от обычного кирпича.
Собрав рюкзак с припасами, он находит служебное помещение — комнату отдыха персонала с диванами. Потертыми, но мягкими. Садится буквально на секунду, чтобы перевести дух. Проваливается примерно в час глубокого сна без сновидений и еще в десять часов кошмаров.
Когда он просыпается, пальцы по-прежнему отсутствуют, и это осознание ранит почти так же сильно, как в самый первый раз.