Смены дня и ночи нет.
Спустя несколько дней пути Куин понимает, что может провести эксперимент. Для ночлега он выбирает здание с высоким потолком — местную библиотеку. Перед тем как лечь спать, сооружает маятник Фуко: подвешивает к потолку тяжелый камень на проволоке и приводит его в движение. Следующим «утром» медленный маятник всё еще качается, и плоскость его колебаний сместилась. Он ходит примерно под прямым углом к той отметке, которую Куин оставил перед сном.
Это значит, что мир всё еще вращается.
Если подумать, он не знает, доказывает ли это хоть что-то. Неясно, существуют ли еще Солнце или Луна, да и вообще хоть какие-то небесные тела, кроме красно-черной глазницы на горизонте. Глаз никогда не смещается. Он отбрасывает длинные, угрожающие тени и светит достаточно ярко, чтобы слепить Куина всякий раз, когда тому приходится идти примерно в его сторону — а это около половины всего пути. Невзирая на материальные свидетельства, нет ощущения, что он ступает по настоящей Земле или полностью бодрствует. Он чувствует себя муравьем, ползущим по грани грубо обтесанного монолита — ныряющим в руны, высеченные на его поверхности, и выбирающимся обратно; руны, слагающие неотвратимый апокалиптический миф. Его мучают мигрени, а к концу большинства «дней» перед глазами плавают пятнистые разноцветные зигзаги. Кажется, будто весь мир непрерывно уходит из-под ног, словно и он сам, и вся планета вместе с ним летят в бездну.
Изредка на горизонте он видит шагающую фигуру размером с небоскреб. Он замирает или прячется, и та его не замечает. Кроме этого, мир вокруг кажется совершенно безлюдным, заброшенным — будто перевернутая машина в грязном кювете. Распахнутые двери, всё еще мигающие лампочки. Куин чувствует себя... отрешенным. Удачливым. Виноватым.
По всей стране разбросаны и другие саркофаги. Ни к одному из них он больше не подходил на расстояние прямой видимости, но слышит их издалека. Самые крупные стоят в центрах городов, но и в сельской местности то тут, то там попадаются остальные. Он закладывает длинные обходные дуги вокруг них. Звук, который они транслируют, невыносим. Этот шум рождает в нем образы, которые он отчаянно надеется не считать флешбэками.
Лучик света хочет привести его в определенное место. За неимением лучших идей он пытается следовать за ним. Он понимает: именно благодаря лучу он до сих пор не стал... частью... «Нас». Он безмерно благодарен ему, хотя и не способен эту благодарность выразить.
К несчастью, навигация луча хаотична и ненадежна. Он петляет, пытается вести его напрямик через холмы, а порой и вовсе исчезает на целый «день». У него нет понимания бумажного дорожного атласа, по которому сверяется Куин, как и дорог вообще. Он просто тянет его в общем направлении.
Куин отмечает свой путь на карте. По крайней мере, маршрут обретает форму — реальное путешествие из точки А в точку Б. Он не ходит кругами. Он движется вперед. К чему — неизвестно. Он почти надеется, что там ничего нет. Во всем этом есть какая-то дикая бессмысленность. Или, возможно, неизбежность его провала.
Он заходит в местный магазин и вместе с новыми запасами упакованной еды и бутилированной воды забирает дешевые электронные наручные часы. На них есть функция даты. Сегодня тридцатое апреля; время перевалило за полдень.
Время всё еще идет. На каком-то уровне всё это реально. Всё это происходит наяву.
■
И если всё это действительно происходит, то что дальше?
В том, что именно творится вокруг, больше нет никакой двусмысленности. Мир давно миновал антимеметический пограничный слой "сущности" и погрузился в ее радиоактивное ядро. "Сущности" больше незачем притворяться тем, чем она явно не является. Чем еще она могла бы быть? Какая теперь разница, что способно ей противостоять? Она высится у всех на виду. Куин видит ее. Вся мыслящая реальность видит ее. Это происходит везде, с каждым. Физически невозможно помыслить ни о чем другом.
Сценария хуже текущего просто не существует. Нет никакой гонки со временем; нет тикающих часов; нет последней секунды — последняя секунда осталась годами позади. Предотвращать больше нечего. Вот она — финальная расстановка фигур на доске, высшая и самая совершенная форма человеческой цивилизации. Таков облик грядущей тысячи лет. Сущность высится там. Чудовищная, будничная и равнодушная.
И Куин долго остается наедине со своими мыслями, думать ему больше особо не о чем, и он хмурит брови, долго моргает, смотрит снова и осознает то, чего не замечал прежде...
Сущность стоит там. Стоит прямо так, как стоит человек.
■
Лучик света разгорается ярче. Возможно, нервничает.
Биологические часы Куина окончательно сбились с ритма. Он живет сутками по двадцать–двадцать пять часов. По времени сейчас около полуночи, когда он впервые видит перед собой зону Фонда в Уэйли.
Вокруг объекта раскинулось защитное поле, впечатанное в реальность детонацией антимеметической боеголовки и расходящееся на несколько сотен метров за пределы периметра. Это не физическая преграда, а психологическое отторжение. Плотный бастион несущественности. Здесь ничего нет. Просто иди дальше. Куин поддается этому эффекту. Спустя тридцать минут ходьбы по дороге U-4987 — номера Куин не знает, но снова независимо от прошлого решил звать его «Солнышком» — заставляет его развернуться назад. Это повторяется еще дважды. На четвертый раз, трижды сверившись с разрывом на карте, он заставляет себя увидеть неприметную дорогу, уходящую в совершенно другую сторону.
Через несколько сотен ярдов вырастает высокий, внушительный забор безопасности и контрольно-пропускной пункт. На посту никого нет, ворота распахнуты. Куин идет дальше по дороге, к основной части комплекса.
Здесь нет древних, живописно заросших руин. Нарушение условий содержания, приведшее к гибели объекта, произошло всего несколько лет назад, а взрыв бомбы, положивший конец вспышке, был фигуральным, а не физическим. Примерно треть главного корпуса в Уэйли обрушена, но остальная часть здания совершенно цела и не тронута разрушением. Мать-природа не успела заявить на него свои права. Узловатые деревья не прорастают сквозь поврежденную стену. Это просто офисное здание.
Он обходит его по кругу. Здесь есть еще несколько строений, просторные парковки, арсенал погребенный под завалами, худо уцелевший гараж. Есть даже пруд. Над комплексом висит неподвижная, безопасная атмосфера. Кажется, будто в Уэйли царит собственный прохладный микроклимат. Здесь тише, мысли текут свободнее. Даже свет кажется чуть желтее, естественнее.
Главный вход заблокирован стальными дверями, но Куину удается проникнуть внутрь через разрушенное крыло, перебравшись через завалы. Он движется в умеренно-медленном темпе. Ему нельзя ни на что напороться по неосторожности, но если идти слишком медленно, он непременно начнет накручивать себя, испугается и будет вынужден отступить обратно на улицу. Солнышко тянет его внутрь. Там, как он понимает, есть что-то, что сущность хочет ему показать.
Или кого-то? Ему приходит в голову, что он не видел ни одной таблички, указывающей на принадлежность объекта. Место явно строилось как охраняемое и секретное. Найти его оказалось невероятно трудно даже с учетом того, что Солнышко направляло его по верному курсу.
Тайная организация? Правительственное ведомство?
В голове мелькает мысль. Он произносит:
— Это... то самое место, откуда оно пришло?
Продвинувшись чуть глубже в здание, выставив фонарь вперед почти как оружие самообороны, он добавляет:
— Отсюда оно сбежало?
Фигурально и технически он близок к истине.
В темноте проступает низкий силуэт. Это труп, сидящий у стены коридора. В руке он сжимает боевой нож, который, судя по всему, вогнал по самую рукоять в собственное бедро с внутренней стороны, вскрыв фонтанирующую артерию. Куин прижимается к противоположной стене, не в силах рассмотреть тело вблизи, но столь же неспособный выпустить его из поля зрения — на случай, если оно... пошевелится. К горлу подступает дурнота. Масла в огонь подливает то, что ровно в этот миг от его движения срабатывают датчики и люминесцентные лампы в коридоре загораются, позволяя разглядеть сцену во всех деталях. Картина выглядит настолько кровавой, насколько вообще может выглядеть самоубийство.
— Нет. Нет, спасибо, — говорит он. И пятится назад. Отступает по всему коридору через пролом обратно к едко-красному мареву, заменяющему здесь дневной свет, и там его выворачивает наизнанку.