Он возвращается к пруду, где стоит скамейка, на которую можно присесть. Кормит Солнышко: достает книгу — автобиографию известного режиссера — и прочитывает еще полглавы. Это не похоже на обычное чтение, это пассивный процесс: он просто ведет взглядом по строчкам. Слова проваливаются в него, в пустую бездну, подхватываются на лету и бесследно забываются. После этого он сам съедает немного припасов. Он тянет время.
— Ты можешь хоть как-то дать мне понять, к чему ты меня ведешь? — в пустоту спрашивает он Солнышко.
— Просто... снять напряжение? И не хотелось бы задавать до одури очевидный вопрос, но всё же: что это за место?
Тишина.
В конце концов он возвращается внутрь просто потому, что другого выхода нет. Игнорировать Солнышко до скончания веков? Лечь и умереть? Когда-то он читал об одном научном эксперименте, где испытуемых оставляли одних в комнате, где не было ничего, кроме оголенного металлического контакта. Людям заранее говорили, что контакт ударит их неприятным разрядом тока, если до него дотронуться. Большинство участников после достаточно долгого и скучного ожидания всё-таки прикасались к нему. И получали обещанный неприятный удар током. Довольно многие трогали его во второй раз.
Что ж, Солнышко не выглядит напуганным. Это, как он надеется, о чем-то да говорит. Сам-то он взвинчен до предела.
Он натыкается на новые тела. Их оказывается не так много, как он ожидал, учитывая масштабы здания. Некоторые лежат группами, погибнув в ходе жестоких схваток или во время более сложных событий, которые Куин не может до конца осмыслить. Некоторые расчленены или превращены в разбросанные ошметки. Некоторые, судя по виду, мертвы значительно дольше остальных: они представляют собой лишь обтянутые пергаментной кожей скелеты, а на стенах рядом с ними нацарапаны странные фразы. Смысла этих надписей он так и не понимает.
Поначалу почти каждая дверь на его пути заперта. Но он берет себя в руки, возвращается по очереди к каждому погибшему сотруднику и забирает ключи и пропуска. Спустя большую часть рабочего дня он получает доступ практически ко всему комплексу — закрытыми для него остаются лишь несколько особо защищенных комнат управления.
На пропусках указаны имена и нанесены цветные полосы, обозначающие уровень допуска, но нет ни логотипа компании, ни каких-либо иных указаний на то, на кого эти люди на самом деле работали. Намеренная анонимность начинает откровенно раздражать. У этой конторы вообще нет названия?
— Умеете вы уходить от ответа, ребятки.
Электричество всё еще подается. Вода в кранах есть. Организация обладала хотя бы базовой компетентностью. Организация, которая строила вещи на века. Людей нет, но созданные ими материальные системы по-прежнему здесь: функционируют и ждут своего часа.
Он находит Архив пассивного содержания. Большинство хранилищ заперто, некоторые распахнуты настежь и кажутся пустыми. В хранилище 4J, судя по описанию, содержится U-2200 — древний малайзийский антимеметический полубог, заключенный в каменного идола. Но камень безмолвствует.
После долгих поисков он обнаруживает хранилище 601 — не самое крупное, но явно наиболее защищенное. Его шлюз наглухо заперт и требует запредельного уровня полномочий для открытия — оранжево-красного пропуска, которого у Куина нет. В документах сухо указано лишь то, что здесь содержится U-3125. Что это значит, он не знает.
Рядом с главным входом в комплекс — он так и не разобрался, как открыть стальные двери даже изнутри — он находит пост охраны с распечатанными поэтажными планами всей территории. Вычеркивает помещения, в которых уже побывал, и разрушенные зоны. Всё остальное заперто. По крайней мере, на поверхности. Под землей же раскинулся лабиринт туннелей и еще десятки камер содержания. А на минус тридцатом этаже обозначено одно невероятно огромное хранилище без указания назначения.
Это финальное хранилище притягивает его внимание, словно магнитом. Именно туда, как он чувствует всем нутром, Солнышко и хочет его привести.
Пока грузовой лифт ползет вниз, Куин ощущает, как над ним нарастает давящее чувство тревоги. Воздух стремительно нагревается, и до него внезапно доходит: если лифт застрянет прямо сейчас, он окажется в беспомощной ловушке и умрет. Не стоило им пользоваться. Надо было спускаться по аварийной лестнице. Слишком поздно.
Лифт останавливается. Впереди пустой коридор. Он идет по нему, ведомый вперед невидимой силой. В дальнем конце виднеется шлюз — стена из белого металла, достаточно широкая, чтобы проехал грузовик. Створка закрыта, но в ней пробито семь или восемь перекрывающихся круглых отверстий, образующих общий пролом, сквозь который вполне способен протиснуться человек. За шлюзом простирается необъятное темное пространство. Куин успевает пролезть в пролом и сделать пять шагов в темноту, прежде чем вообще успевает подумать о том, что делает.
Впереди смутно проступают силуэты, освещенные скудным светом, падающим из коридора за шлюзом — груды, которые могут оказаться новыми телами. Собственная тень Куина закрывает большую часть света. Он достает фонарь. Здесь стоит абсолютная тишина, а от духоты мгновенно прошибает пот. Остальная часть огромного зала, насколько достает луч фонаря, совершенно пуста, но мощности луча не хватает, чтобы осветить столь масштабное помещение, так что утверждать наверняка трудно.
В темноте он едва не спотыкается о какой-то предмет. Блестящий черный кусок металла — клубок трубок длиной более метра. На одном конце явно виден приклад и спусковой крючок. На другом — два длинных зубца. Оружие. Это, как он выяснит позже, U-7381.
Он переступает через него. Идет дальше. По мере приближения в ушах начинает нарастать громкий гул. Солнышко вспыхивает ярче, беспокойнее — превращаясь в золотисто-белый всполох в одном из глаз. Ему не следует здесь находиться.
Там лежат... он считает... двенадцать погибших. Одиннадцать из них образуют неровный круг вокруг двенадцатой — женщины, лежащей навзничь. Чуть в стороне от круга стоит военный грузовик с неподвижными остатками сложного механизма в кузове. От нее тянется кабель к пульту управления на полу — прямо под ладонью мертвой женщины. Картина не похожа на ритуал. Скорее — на убийство.
Он шепчет самому себе: — Это здесь всё произошло?
Ее рука лежит на переключателе.
— Это она всё устроила? Или погибла, пытаясь это остановить?
В другой руке она сжимает шприц-тюбик автоинжектора — массивный белый прибор, похожий на маркер, со светящейся оранжевой ампулой внутри. Вещь кажется важной. Осторожно он разжимает ее пальцы и вытягивает инжектор. Солнышко болезненно вспыхивает, когда он пытается рассмотреть предмет ближе, но он видит, что колпачок на игле не снят, а ампула полна. Если женщина и собиралась применить его — на себе или на ком-то еще, — у нее не вышло.
Ее пропуск отличается от остальных. Поперек него проходит яркая диагональная полоса в красно-оранжевых тонах. Он забирает его. Поначалу он не может разобрать надпись: Солнышко слишком сильно искажает зрение. Он щурится. Рев в ушах мешает думать. На карте написано: Мари Куин / Директор объекта.
Он долго смотрит на нее, не в силах вымолвить ни слова.
Это, разумеется, ужасно распространенная фамилия. Если бы он застывал столбом перед каждым встречным однофамильцем, он никогда ничего не довел бы до конца. Но Солнышко привело его именно сюда. Вытащило из пекла и упорно вело через весь апокалипсис — сюда. К ней. В самом деле: какова вероятность?
— Зачем?
Солнышко сходит с ума. Оно мерцает так, словно готово взорваться.
— Кто она?
Это абстрактное существо с размытыми границами начала и конца. Единственное в своем роде, последнее, лишенное жизненного цикла — оно не способно объясниться на человеческом языке, не способно объяснить, откуда он знал ее; лишь то, как знало ее оно — через воспоминания, которые поглотило/сожрало/украло. Оно распахивается изнутри, и эти воспоминания вырываются из его ядра, заливая Куина светом, ослепляя его. Мелкие вещи, которые куда-то положили и потеряли: сережки, чайные ложки, шариковые ручки. Забытые закоулки, запущенные комнатные растения, тома исторических и спортивных фактов, разгадки кроссвордов, сухие цифры. Сигарета за сигаретой. Моменты любви, страха, выгорания и злости; долга, решимости и — мимолетно — даже покоя; интересные определения слов, лица и телефонные номера старых друзей, исполнения концертов, сюжетные повороты, падающие звезды, редкие замеченные птицы, глупые личные афоризмы. Воспоминания идут вразнобой. Адам видит в них себя — повсюду. Видит себя чужими глазами, занятого обычными, сиюминутными делами: подравнивающего волоски в носу, путающегося в таблице выплат по ипотеке, выбирающего вино или просто стоящего рядом, говорящего с ней, гладящего ее за ухом. Всё накладывается друг на друга, всё сталкивается со всем. Этот калейдоскоп образов чрезмерен, он слишком прекрасен и стремителен, чтобы за ним уследить, смотреть на это больно, и он не хочет на это смотреть, но выбора у него нет. Больше ничего не осталось.
Он не узнает ни единого кадра. Он не помнит. Это видение ничего не проясняет, ничего не пробуждает. Для него это вымысел, пересказ из вторых рук, прекрасный, невероятный миф. Чужая история — не его, больше не его. Всё ушло. Всё отобрали.
Всё кончено. Куин обнаруживает, что стоит на четвереньках, зажмурив глаза. Солнышко издает полный отчаяния вой. Оно хочет ее вернуть. Он никак не может объяснить ему, что ни один из них больше никогда не сможет ее вернуть.
В этой киноленте был один конкретный эпизод. Образ, промелькнувший в потоке среди тысячи других, но хронологически финальный. Сцена в Камере содержания гуманоидов — где они втроем. Куин цепляется за нее. Это важно. Обращаясь к Солнышку, он говорит:
— Ты сделал это со мной?
Тишина.
— Она сделала это с нами? Чтобы защитить меня? Что за... идиотский... расклад?
Оно делится с ним своим воющим ужасом, своей паникой. Та тварь собиралась уничтожить его. Других вариантов не было.
— Я не принимаю этого, — говорит он. — И чем, черт возьми, это должно было быть лучше? Она всё равно всё потеряла. Каждый всё потеряли.
Он снова шарит по полу в поисках выроненного пропуска, сжимает его в кулаке целой руки.
Красно-оранжевая полоса. Нелепый «высокий уровень допуска». Он заносит карту над головой, готовый швырнуть ее о пол, переломить пополам. Но замирает на долгую, бесконечную секунду.
Он не то чтобы не верит в невозможные выборы, в заведомо проигрышные сценарии. Он верит, что в жизни попросту случается дерьмо. Он не считает себя дураком и не хочет думать, будто выбрал бы провести жизнь с дурой — и, возможно, просто возможно, он готов принять, что иного выхода действительно не было: он, она и Солнышко сделали единственный возможный в тех обстоятельствах шаг, и реального выбора не существовало вовсе. Но во что он верит твердо — так это в то, что за этим всегда стоит нечто большее. Всегда или почти всегда. Другой уровень у любого кровавого расклада. Причина этого расклада.
Он произносит:
— Оно. Сделало. Это. С нами.
Ты дергаешь рычаг или не дергаешь, сбиваешь одного человека вагонеткой или позволяешь погибнуть пятерым невиновным — и, возможно, это убийство, и, возможно, этот груз останется на твоей совести или запятнает душу на веки вечные. Но кто-то ведь поставил тебя туда, одного и беспомощного, перед этим рычагом. Кто-то подставил тебя, кто-то привязал тех людей к рельсам.
Здесь есть камера содержания, которую откроет этот пропуск — и только этот пропуск. Всё это по-прежнему может быть безнадежно; он всё еще старается не обманывать себя на этот счет. Но он хотя бы узнает, что это за тварь, которая сотворила такое с ними. Со всеми.
Ему причитается объяснение. Номер он уже знает.