Интерьер хранилища 3011A в очередной раз слегка удивляет Махло. Он всякий раз подсознательно ожидает увидеть помещение, где хотя бы гипотетически могла обитать гуманоидная сущность — как минимум кровать. Вместо этого перед ним предстает плотный лабиринт высоких стеллажей из темного дерева. Полки заставлены коробками всевозможных размеров, а те доверху набиты бумагами, папками и учетными карточками. Всё это напоминает архив библиотеки — из тех, что он помнит по разведывательной работе семидесятых годов. Застоявшийся запах воздуха вызывает неожиданный укол ностальгии.
Между стеллажами едва хватает места, чтобы протиснуться, а взгляд упирается в глухие ряды полок. Но после недолгих поисков в самом дальнем углу бокса он находит небольшой столик с лампой, светящей тоскливым желтым светом накаливания, и складной металлический стул. Стул занят.
Второго стула для гостей нет. Поэтому Махло неловко прислоняется к ближайшему стеллажу. Ему требуется время, чтобы собраться с мыслями и заговорить. Он ведет повествование мерно, неторопливо, словно рассказывает историю. Никуда не спешит.
— И что же мы обнаруживаем?
— Мы обнаруживаем, что из нашего мира выпало время. Больше года новейшей истории. И обнаруживаем, что в каждом населенном пункте образовались пространства — значительные пространства, — которые невозможно воспринять или куда-либо войти. Наши города перестраивают маршруты в обход них, словно огибая горы или зоны радиоактивного заражения. А вместе с этим временем и этим пространством мы обнаруживаем пропажу стольких людей — без единого внятного объяснения, — что если бы я положил остаток жизни на их подсчет, я бы никогда не дошел до этого числа.
Он делает паузу.
— И за пределами нашего едва оперившегося Отдела Ноосферики, — продолжает он, — никто, ни единая живая душа даже не подозревает об этих... кражах. Даже сотрудники Отдела, совершившие эти открытия, не помнят, что происходило в тот выпавший период. И никто не способен проникнуть в это потерянное пространство. Сам пролом в реальности едва различим. Это... шокирующее, ослепляющее отсутствие. Неизвестный Неизвестный.
— Мы выдвинули — предельно осторожную — гипотезу, что три или четыре года назад в нашу реальность вторгся немыслимый Неизвестный. А затем, спустя время, покинул ее. Унеся с собой всё это пространство, всё это время и всех этих людей. Мы не знаем, чем он был и что сотворил. Пытались выяснить, но истина ускользает от лучших моих специалистов по ноосферике. Сам вопрос дает жесткий отпор, словно не желает, чтобы на него находили ответ. И мы не знаем, почему этот Неизвестный ушел, хотя эксперты утверждают, что в концептуальном измерении сохранились свидетельства — следы — того, что могло быть конфликтом. А в вышине, озаряя нас, сияет великая новая звезда.
Он снова замирает.
— Даже я не помню произошедшего, — произносит он уже тише. — Что лично меня... глубоко тревожит. Ведь это недавняя история. Как и почти каждый живущий, я должен был находиться там. В каком-то смысле я обязан был пройти через это.
— Но если мы и вынесли хоть какой-то урок, то лишь один: человек способен отвернуться и забыть абсолютно всё. Цивилизация может вернуться к «норме» после чего угодно.
Некоторое время он молча вглядывается в архивные полки. На секунду его охватывает тревога: а вдруг он знает правду на самом деле, и нет никакой аномалии, мешающей ее помнить? Вдруг это банальное отрицание? Но вслух он этого не произнесет, даже здесь.
Он знает.
Он говорит:
— И я невольно задаюсь вопросом: какова была роль Фонда во всем этом? Были ли мы свидетелями этой аномалии? Сопротивлялись ли ей, когда она пришла? Были ли мы теми, кто ее сокрушил? Вели ли переговоры? Участвовали?
— Сейчас мы здесь. В целости. Как и остальная человеческая цивилизация, мы каким-то образом вернулись. Чем мы обязаны этому возвращению? Мы прятались или бежали?
— Заслуживаем ли мы права быть здесь? Есть ли у нас такое право? Мы провалили заявленную цель. Этих людей больше нет, и бессмысленно делать вид, будто они не мертвы. Наш провал на порядки сокрушительнее любого из прежних. И несмотря на это, мы остаемся тайной структурой, неизвестной остальному человечеству. А значит, никто за пределами Фонда никогда не призовет нас к ответу за эту катастрофу. И если судить по вчерашним репликам Вопенки на совещании директоров, сами себя к ответу мы не призовем подавно.
— Что сталось с теми людьми? С нашими сотрудниками. Где они? Никто не бывает просто мертв, никто не умирает пассивно. У смерти всегда есть причина.
U-0055 не способен ответить ему. Он даже не поднимает взгляда. Он никогда не может этого сделать.
Махло продолжает, повышая голос: — Такие вещи происходят. И мы говорим себе: «Больше никогда». Проходит сотня лет. И они повторяются. Снова.
Он говорит: — В прошлый раз. В тот раз, который предшествовал этому, о котором никто из нас не помнит, от которого не осталось ни единой материальной улики, но в существовании которого я теперь твердо уверен. В тот раз, когда мы говорили себе и друг другу: «Мы обязаны действовать лучше» — что именно мы изменили с того момента и почему это не сработало?
Он говорит: — Какими мы должны стать? Где мы должны быть и как далеко эта точка от того места, где мы находимся сейчас? Способны ли мы разглядеть ее отсюда?
— Или это наш предел?
Он не знает.
И он знает, что, покинув камеру содержания, не вспомнит даже самих этих вопросов.
Прямое наблюдение губительно для вида Целы. Ее мать погибла, когда Цела была детенышем — мгновенно убита исследователем Фонда, сделавшим снимок ее морды со вспышкой с близкого расстояния. Фонд считает ее вид полностью вымершим: сгинувшим от бесплодия и болезней в качестве косвенного следствия чересчур пристального наблюдения со стороны ученых.
Но они не вымерли. Часть особей адаптировалась. Они ушли — через океаны, вглубь материков. Нарастили более плотную антимеметическую броню.
Цела — взрослая особь Cryptomorpha gigantes, массивное, вытянутое по вертикали четвероногое существо почти в километр высотой в плечах. Когда кортеж Махло покидает Черную Реку, она стоит у самой границы комплекса, сжимая в челюстях истерзанного метапаука. Она не воспринимает ни кортеж, ни сам комплекс — точно так же, как ни один человек не способен воспринять ее. Они едва ли делят одну и ту же землю.
Паук представляет собой двухсотметровый клубок лап, глаз и хитина; длинные членистые конечности свисают по обе стороны пасти Целы. Тварь бессильно бьется в судорогах. Сбежать невозможно. Популяция пауков, некогда вышедшая из-под контроля, вновь приведена к балансу. Они были многочисленны и питательны, а у Тех, Кто Ходит Очень Медленно, широкий рацион.
Цела смыкает челюсти, перекусывая остатки паучьих лап, которые под струей едкой жижи начинают мучительно медленное падение на землю. Она подбрасывает изувеченную головогрудь паука в воздух и перехватывает ее глоткой. Заглатывает почти целиком, пока та еще продолжает дергаться. Запрокидывает голову и издает торжествующий клич — оглушительную, неслышимую, инфразвуковую руладу. Зов летит через весь горизонт — к ее спутнику и детям.
█