В реальности, в глубине кресла, его тело сводит судорогой. Он сжимается в позу эмбриона, стиснув кулаки, пытаясь вытолкнуть слово сквозь сцепленные зубы. Кабель в затылке едва не вырывает с корнем.
Он фактически без сознания, но точного медицинского термина для его текущего состояния не существует. О препарате класса Z известно крайне мало. Он сам по себе классифицируется как Неизвестный Категории омега и невероятно сложен в синтезе; любые эксперименты и производство были свернуты, как только стало ясно, насколько опасно обращать вспять фундаментальную причинно-следственную связь, превращающую реальные события, предметы и опыт в воспоминания.
Хикс прекрасно понимает всю чудовищность этого гамбита. Но времени больше нет. Все менее опасные и менее отчаянные шансы исчерпаны. — Держи фокус! — шипит он, впиваясь взглядом в показания приборов. Он знает, что Адам его не слышит, но знает и то, что тот концентрируется на пределе возможностей.
Адам с трудом выдыхает: — Мари. — Он глухо стонет, тело выгибает спазм, и раздается треск, заставивший Хикса вздрогнуть — звук, похожий на трещину в костях черепа. Адам обмякает в кресле, из носа и ушей сочится кровь.
И она появляется. Нежно берет его за руку. Другой ладонью касается горла, проверяя пульс. Пульс есть. Это лучшее, на что можно рассчитывать. Она переводит взгляд на Хикса.
Хикс с силой выдыхает, издавая долгий тихий свист. Волна накатившего облегчения едва не валит его с ног. Он никогда не видел класс Z в действии. Только читал отчеты. Он сжимает кулаки и выдыхает: — Магия.
Мари Куин спрашивает: — Сколько у него времени?
— Э-э. Минуты. В лучшем случае. Вы знаете, что класс Z делает с сознанием. Счет идет на секунды. — Ему приходится повышать голос, перекрывая нарастающий рев силовой установки.
— Мне нужно поговорить с ним.
— Да. Конечно. — Хикс торопливо передает ей шлем.
Мари отводит волосы назад, защелкивая фиксаторы гарнитуры. От оголовья тянется толстый кабель, уходящий прямо в разъем на затылке мужа. — Мне нужно сесть?
— Вообще-то нет.
— Хорошо. Не прерывай протокол... Отличная работа сегодня, Эдвард. Спасибо.
— Принято. Берегите себя там... наверху, — отзывается Хикс.
Мари коротко кивает.
Она отрывает взгляд от экрана телефона. Выпрямляется и убирает аппарат в карман. Оборачивается.
Это она, целиком и полностью. В точности такая, какой он ее помнит. Чистое воспоминание — яркое, совершенное. Она смотрит на него с долгой, светлой улыбкой. Собирается что-то сказать, но он уже делает шаг навстречу, и она просто позволяет ему подойти; они обнимаются, целуются — это абсолютная классика, безупречный миг, воплощение всего, что помнит каждый из них. Он растворяется в ней на... одну секунду. На бесконечность.
Наконец он отстраняется. Прижимается лбом к ее лбу — разница в росте всё та же — и заглядывает ей в глаза.
Она просто произносит: — Значит, ты нашел меня.
— Я нашел тебя, — отвечает он. — Если вопреки всем законам логики ты проиграешь войну против Вселенной, я найду тебя. И вытащу обратно. И мы всё починим. Господи боже. — Он переполнен радостью, облегчением, шоком и каплей злости. — Это и был план.
— У меня были сотни планов, Адам.
Он сжимает в руке пустой шприц-тюбик. — Но я был одним из них.
— Ты был одним из них, — признает она. — И я ненавидела себя за это решение, и шансы на успех были столь же ничтожны, как и во всех остальных вариантах, а за определенной гранью отчаяния слово «план» вообще теряет смысл. Я не планировала умирать. И ты знаешь... знаешь, я никогда не хотела втягивать тебя в этот мир. Но если всё остальное рухнет, у тебя просто не осталось бы выбора. Ты стал бы его частью. Ради этого шанса я обязана была попробовать.
Он долго смотрит ей в глаза. — Ты не знала наверняка, что сработает.
— Не знала.
Он спрашивает: — Сейчас сработает?
Мари отворачивается. Смотрит на себя, на их выдуманную сцену, постепенно заливаемую восходящим солнцем. Фрагменты пейзажа начинают мерцать и распадаться: куски дороги, деревья и линия горизонта заменяются блоками машины Хикса. Точнее — идеей этой машины. Колоссальные линзы и волноводы фокусируются прямо на ней.
Она поднимает взгляд «вверх» — на невообразимо гигантский мемплекс, который ей предстоит уничтожить. В его пасти человеческое бытие, все люди и всё, что человечество когда-либо совершило, сказало, подумало или чем являлось, превращается в гнилостную жижу. U-3125 в значительной степени и есть сама ложь о том, что он неизбежен и неуничтожим.
Но это ложь.
Она чувствует это теперь. Знает каждой клеткой: она ирреальна; ожившее воспоминание; идеал, чистая абстракция. Вернувшись к существованию несколько мгновений назад, она была почти осязаемой, но теперь чувствует, как с нее счищаются изъяны и мелкие детали. Она видит геометрию комплекса идей, который Хикс выстраивает вокруг нее.
Она говорит: — Да. Отсюда я вижу всю дорогу до самого конца.
— Это хорошо, — отзывается Адам. — Я давно не слышал хороших новостей. Кажется... мне трудно соображать. — Его ноги подкашиваются.
Мари бережно опускает его на ступени. Сжимает его руку изо всех сил. — Хикс вводит тебе антидот прямо сейчас, — говорит она. — Он заблокирует класс Z. Не даст вытащить наружу что-то еще.
— Понятно. Хорошо. Нам это ни к чему.
— Но регрессию это не остановит.
— Регрессию, — хрипит он. Это больше похоже на раскопки. Препарат класса Z выламывает пласты памяти, обнажая события, погребенные годами. Он видит картины прошлого, и то, что предстает перед глазами, причиняет невыносимую боль. U-3125 выгрызал их жизни куда дольше, чем он предполагал. К финалу они потеряли слишком много. Он даже не догадывался. И понимает: дело не только в нем. Дело во всех. Это чувство нужно умножить на миллиарды. — Ты должна покончить с этой тварью, — произносит он, когда боль достигает пика. — Сегодня. Хватит с нас. — Зрение окончательно застилает пелена.
Она говорит: — Адам, послушай. Там, наверху — совершенно иная форма бытия. Я видела ее мельком, но никогда там не была. Не знаю, каково это, но знаю точно: я больше не буду человеком. Я уже не реальна. И вернуться назад не смогу.
— Не думаю, — шепчет он, — что здесь останется кто-то, к кому можно вернуться.
— Да.
Адам спрашивает: — Что это за идея? Та самая главная идея?
Она качает головой: — Я не могу сказать. Хотела бы, но не могу. Сама не узнаю, пока не окажусь там. Да и нет таких слов, а если бы и были — произнеси я их вслух, тебя просто разорвет на части. Это слишком масштабно для нас.
Он слепо прижимается к ней: — Но зерно... О сути ты можешь сказать.
Она смотрит в небо. — Люди не должны жить в страхе, Адам. Ни перед чем на свете. Вселенная огромна, ужасна и немыслимо опасна, и вы заслуживаете защиты. Заслуживаете быть в целости и сохранности. Потому что иначе эти кошмары управляют вами, страх подчиняет вас, и вы не можете быть теми, кто вы есть на самом деле. Свобода означает отсутствие страха. Ради этого существует Фонд. Ради этого существую я. Это... малая часть. Самое начало.
Адам пытается держать фокус, но воспоминания продолжают стремительно осыпаться. Жизнь распадается по спирали. Кажется, препарат разбирает его на атомы. Глаза ослепли, но он всем существом ощущает яростный, обжигающий свет слов жены. Они находят в нем глубокий отклик. В это можно влюбиться заново.
— Звучит красиво, — тихо роняет он.
Усилитель готов к пуску.
Мари целует Адама — долго, не отрываясь. — Время вышло. Мне пора. Я люблю тебя.
Он отвечает: — Рад был увидеться. Я люблю тебя.
Она отступает на шаг. Расправляет нечто, похожее на крылья.
— Ты пела, — говорит Адам. — Постоянно. Это первое, что оно у нас отобрало. Но я помню.
Стартовое окно открыто. Происходит нечто вроде зажигания. Масштаб восприятия Мари Куин меняется, мир внизу сжимается в точку, и она начинает подъем.
Когда-то она изучала концептуальное пространство. Это входило в курс подготовки при переводе в Отдел. «Вот что нам известно на данный момент, мисс Шеридан...» Она изучала его топологию, ландшафты, симметрии и сечения; течения, сверхновые вспышки и сложнейшие взаимодействия с физическим миром. Хикс вел у нее занятия — хаотично, но он был не единственным преподавателем. В те годы Отдел насчитывал куда больше людей.
Она погружалась в теорию полтора года, но прервала обучение, поняв, какую часть жизни грозит поглотить эта наука. Пространство всех мыслимых идей оказалось слишком грандиозным и гипнотическим. Оно обладало бесконечной сложностью и бесконечным числом степеней свободы. В одних только математических выкладках можно было утонуть на всю жизнь и окончательно потерять связь с реальностью. Абстрактных возможностей было настолько много, что довести до конца хоть какую-то прикладную задачу становилось почти невозможно. А с Неизвестными нужно было воевать здесь и сейчас.
Поэтому она собрала необходимый багаж практических инструментов для полевой антимеметики. А затем перешла на руководящую стезю, перепоручив абстракции теоретикам вроде Хикса и его группы. Людям, готовым уйти в бесконечность и вернуться с готовыми формулами, пригодными для дела.
Она видела отголоски этой реальности. Сохранила примерные представления о том, как выглядит концептуальное пространство изнутри. На экранах и в симуляторах — предельно упрощенные двух- и трехмерные проекции в условных цветах. Карты. Жалкие схемы.
Но сама она никогда здесь не бывала.
В пространстве идей возможно абсолютно всё, всё реально, и любая метафора буквальна. Она видит галактику сияющих точек: людей — всех, кто когда-либо существовал, упакованных настолько плотно, что они образуют сплошной континуум; живых и мертвых, реальных, вымышленных и находящихся на грани. Близкие по духу личности, мыслящие в едином ключе и отстаивающие схожие идеалы, расположены рядом. Значимые фигуры, знаменитости и символы эпох горят ярче остальных. Здесь сияют звезды неодушевленных понятий, событий и абстракций: страны, дома, шедевры искусства, рождения, первые шаги и первые слова, драмы и потрясения, архетипы, числа и уравнения, сюжетные арки, великие мифы, философские концепции, политика, тропы. Каждая крупица правды и лжи собрана здесь. Само концептуальное пространство — в человеческом его понимании — тоже присутствует здесь в виде фиксированной точки, замкнутой на саму себя. Здесь живет идея Фонда. Живет идея Адама Куина. И Мари — восходящая, пробуждающаяся — тоже здесь. А параллельно первой сияющей спирали разворачивается вторая, парная ей: галактика, чьи точки суть связи между узлами первой. То, чем каждый человек является для другого. Любовь — взаимная и безответная; восхищение, стремления, страх, благоговение и отвращение. Понимание и заблуждения. Здесь горит яркая нить Адама к Мари и встречная нить Мари к Адаму. И связь Мари с Фондом. А в самом сердце этой ослепительной экосистемы сияет абсолютная сингулярность, к которой сходятся все остальные линии: Человечество.
И всё это циклопическое полотно человеческого идейного пространства раздирается на куски. Над ним нависает U-3125 — монументальное, слепящее присутствие, единая сущность, превосходящая по массе и светимости обе спирали, вместе взятые. Ее чудовищная гравитация затягивает человечество и все созданные им идеи на свою орбиту, искажая их до неузнаваемости. Под ее влиянием любая вещь вырождается в худшую версию самой себя. Радость обращается в злорадное торжество; самостоятельность — в солипсический психоз; любовь — в удушающее насилие; гордость — в унижение; семья — в капкан; безопасность — в паранойю; покой — в грызущую неудовлетворенность. Люди превращаются в тех, кто не способен видеть в других людях людей. А цивилизации — в чудовищные извращения.
U-3125 титаничен по структуре и непостижим по топологии. Он пришел из дальних секторов пространства идей — из пластов, где масштабы мысли несопоставимы с человеческими. Его противоестественность и абсолютное, выверенное зло настолько глубоки, что их осознание причиняет физическую боль. Поначалу прямой взгляд на сущность отзывается резкими, жгучими вспышками в глазах Мари.
Но масштаб ее восприятия продолжает расширяться по мере подъема. Она вырывается за пределы облака человеческих концепций, вбирая в себя их совокупную силу, разгораясь ярче, становясь чем-то неизмеримо большим.
И по мере восхождения, окончательно теряя человеческую природу, она начинает видеть противника насквозь — инстинктивно постигая его структуру и понимая, в чем именно заключается его ущербность: не просто в омерзительности, а в фундаментальной математической ошибочности.
Та часть U-3125, которая была способна к диалогу, уже стерта. Договариваться не с кем. Ирония неуместна. Звучит лишь песня — песня, которую она поет для самой себя.
Сущность разворачивается к ней.
И когда они сталкиваются, происходящее напоминает не поединок, а математический расчет: уравнение, сворачивающееся в финальный результат после долгого, мучительного вывода — шквал взаимно уничтожающихся алгебраических членов. В присутствии ДИКОГО СВЕТА колоссальные массивы U-3125, считавшиеся объективно существующими, оказываются фикцией. В новой системе координат, заданной ДИКИМ СВЕТОМ, U-3125 — лишь древняя, утратившая смысл погрешность. Его внешние оболочки раздуваются, разрываемые радиационным давлением контрмема, и рассеиваются в пустоте. Ядро сжимается и схлопывается. Хватка, державшая человечество, разжимается. Математика безупречна. Всё происходит в точности так, как Хикс смоделировал в бункере через меметические аналоги гидродинамических уравнений, затратив на симуляцию тысячи процессорных лет.
Ядро стягивается в крошечную красно-зеленую точку, замирает на долю секунды и гаснет навсегда.
Абстракция, некогда бывшая Мари Куин, задерживается на мгновение. Но остаться она не может. Ее присутствие, ее песня согнули бы человеческое пространство в еще более причудливую и экстремальную форму. Парные спирали уже стонут под чудовищным давлением ее массы. Человечество не приспособлено к сосуществованию с идеями подобного размаха. Отдельные его фрагменты могли бы уцелеть на грани вероятности, но перестали бы быть людьми — необратимо переродившись в нечто чужеродное. Для сущностей ее масштаба есть свое место, но оно лежит не здесь.
Она берет курс вовне — к самым дальним, неизведанным пределам концептуального пространства.
А в физической реальности Солнце неслышно возвращает свой привычный желтый свет. Земля продолжает вращение под его лучами, встречая очередной рассвет.