Глянцевые синеватые губы изогнулись вверх.
— Друг, — объявила она, поднимая слова от шёпота до мягкого говорка. Потом коснулась пальцем лба. — Ты здоров?
— Я… не знаю, — честно сказал Эмбер. Он попытался расслабить хватку на остроге, но пальцы не разжимались. И тут он выпалил первые глупые слова, что пришли на ум: — Ты настоящая?
Её губы изогнулись сильнее, и она склонила голову, возможно, в недоумении. Эмбер не мог истолковать ни одну эмоцию, что могла таиться за её выпуклыми глазами.
— Друг, — повторила она просто.
Он моргнул, ошеломлённый.
Взгляд сирены скользнул по нему на несколько мгновений, а затем она отвернулась, избавив его от этого чёрного взгляда, который он находил в равной мере и душевным, и бездушным.
— Разве ты не…
Эмбер молча смотрел, заворожённый каждым плавным движением, как она потянулась и сняла с шаткого стола маленький синий камень.
— …даришь мне это? — закончила она, и глаза её были тёмными, как смоль, и мерцали лёгкими оттенками лесной зелени.
— Я… — Эмбер сжал острогу, онемев и лихорадочно соображая, в какую же передрягу он вляпался. Ему это казалось дерзкой игрой, простым развлечением, хотя тогда он не понимал, до чего это дерзко… Знал бы он, что проснётся однажды от того, что одно из речного народа стоит на его крыльце, — он, может, и не поощрял бы её.
«Ты бы всё равно это сделал, Эмбер; ты бы всё равно это сделал».
— Да! Конечно… конечно, дарил. — Эмбер с трудом сглотнул. — Спасибо… за… э-э… за рыбу. И за чернику. И за… всё остальное.
— Ты хранишь мои дары. — Она указала тонким пальцем на подоконник, где он копил все свои сокровища с реки. Глаза её блеснули.
Уши горели, Эмбер пожал плечами и ничего не ответил.
— Дары, — задумчиво проговорила сирена, разглядывая камень, — означают друзья. Или я не так понимаю?
— Нет! То есть да… дружба… — Он шагнул вперёд, не уверенный в себе. Уж конечно, подумал он, даже самая ненасытная из сирен не имеет обыкновения есть своих друзей. — Я считаю это честью.
Голос его сорвался на последнем слове, и Эмбер почувствовал, как румянец расползается по всему лицу.
«Не слушай её — она пришла сожрать тебя! Не надо было ставить ту ловушку. Не надо было класть тот камень на крыльцо».
Сирена взяла одну из зеленей из корзины — он узнал звездчатку (1), что в изобилии росла в его запущенном огороде, — и задумчиво откусила кончик. Её ухо снова дёрнулось. Она всё ещё смотрела на него с выражением, так напоминавшим голод, что Эмбер едва не бросился к двери.
— Твоё гнездо мне нравится.
Озадаченный, он откашлялся.
— Что?
Она медленно моргнула и проглотила конец листа.
— Твоё гнездо, — выговорила она по слогам. — Это хорошее гнездо. Тёплое, еда.
Эмбер обвёл взглядом хижину, ничего не понимая.
Указывая на стену, где он хранил свои непортящиеся припасы из поселения, она объяснила:
— Я пробую то липкое, что пахнет цветами. Это вкусно.
С тоскливым чувством Эмбер заметил стеклянную банку, которую держал за запасной бечёвкой: крышка была возвращена на место, но банка почти опустела. На дне оставалось немного золотистой липкой массы, но утром она была наполовину полна, потому что он расходовал её скупо.
— …мой мёд.
— Да, мёд, — сказала она с таким наслаждением, что Эмбер вообразил, будто она произносит это слово в самый первый раз. Эфемерная воровка закинула в рот последнюю горсть листьев и снова моргнула длинными ресницами, с наслаждением жуя.
Маленькая часть Эмбера, погребённая под всепоглощающей влюблённостью и слоями туманных полумыслей, хотела разозлиться. Сперва эта ненасытная нарушительница обобрала его сети, а теперь и кладовую — и между этими двумя преступлениями она вторглась в его дом и гнала его через лес! Она могла бы с тем же успехом сама огреть его по голове тем камнем.
Но пока он смотрел на это видение с реки, жующее зелень из его огорода, Эмберу приходило в голову, что это очень хорошо, что она съела мёд, а не его. И будет ли он под каким-то сиренским наваждением или в своём уме — подружиться с созданием было в его же интересах.
Поэтому вместо этого он спросил:
— Откуда ты знаешь моё имя?
— А! — Её взгляд снова метнулся к нему, — он подумал, что да, потому что белки её глаз на миг показались, и она повернула голову в его сторону. — Ты говоришь часто, и ни с кем.
Она снова улыбнулась, и он заметил, до чего эта улыбка тонка. Почти натянута, хоть и не враждебна, будто она прилагала усилие, чтобы удержать это выражение.
Слабый жест в сторону корзины.
— Садись и ешь. Я собрала их для тебя. Я думала, ты будешь голоден, когда проснёшься.
— А ты всегда голодна, когда просыпаешься? — догадался Эмбер. Живот его заворчал, будто в подтверждение его сухого замечания.
— Всегда, — заверила она его, улыбаясь шире прежнего. — Садись и ешь.
Он поколебался, а затем выдвинул ближайший из двух стульев, крепко держа острогу.
— Я едва ли могу сесть и оставить женщину стоять…
У Эмбера было две причины: во-первых, только справедливо обойтись с этим созданием со всей учтивостью, как с человеческой женщиной, по крайней мере пока он не уверится в его природе и намерениях. Но во-вторых — и, признался бы он со стыдом, главным образом — потому что это дало бы ему преимущество оставаться на ногах как можно дольше, если худшие страхи оправдаются.
Но обитательница реки не имела таких сомнений и плюхнулась на стул с готовностью, поразившей Эмбера.
— Спасибо, — проворковала она, и её чёрные глаза заметались по хижине, будто она видела её впервые.
Сознавая, что у неё куда меньше причин бояться его, чем у него — её, но всё же несколько смущённый, Эмбер обошёл стол и демонстративно прислонил острогу к стене.
После неловко долгой паузы он отодвинул второй стул от стола. Тот издал непомерно громкий скрежет.
Наступила тишина.
Они смотрели друг на друга ещё несколько секунд, прежде чем Эмбер осторожно сел. Её чёрные выпуклые глаза были лишь чуть менее ошеломляющими, чем на первый взгляд: каждый раз, как её взгляд смещался, они поражали его заново.
Она указала.
— Ешь.
Эмбер потянулся в корзину, достал стебель звездчатки (который, как он теперь понял, был облит речной водой) и откусил почти прежде, чем слово слетело с её губ. Он был поражён и слегка встревожен тем, как сильно ему хотелось угодить ей одним этим простым словом. Часть его всё ещё была готова выскочить за дверь при малейшем намёке.
Он находил её тревожным противоречием: чем-то, что было, и всё же почти наверняка быть не должно. Но подавляющее большинство мыслей и чувств, что проплывали в его уме, сводились к тому, как бы удержать её в поле зрения как можно дольше…
Если для этого нужно съесть целую корзину звездчатки — да будет так.
— Зачем ты здесь? — спросил он с полным ртом. — То есть почему сейчас? Я однажды позвал тебя. Почему ты не показалась раньше?
Она сорвала двумя пальцами один из цветков из корзины и покрутила стебелёк.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Но я не хочу тебя пугать.
Сердце Эмбера глухо стукнуло, и он едва не поперхнулся.
«Ты мне нравишься».
Ему хотелось спросить её, почему.
Что в нём ей нравилось?
Но это показалось бы ужасно тщеславным, поэтому Эмбер воздержался от удовлетворения своего любопытства.
— Что ж, ты напугала.
— Я жалею об этом. — Она сглотнула и тут же отправила цветок в рот. Её голос, приглушённый полупрожёванными листьями, звучал чуть менее устрашающе. — Я никогда не говорила с твоим народом.
— Правда? — Эмбер опустил руку на стол и уставился в изумлении. — Ни с кем?
Её ресницы затрепетали.
— Ни с кем. Ты — самый первый мужчина, с которым я знакомлюсь. Первый человек из твоего народа. — Она застенчиво улыбнулась ему, потянувшись в корзину за очередным листом. — И я очень рада познакомиться с тобой… Эмбер.
— Э-э, да… то есть спасибо… Я тоже рад познакомиться.
«Надеюсь».
Лгала ли она? Была ли это правда? Просто надеялась застать его врасплох позже? Если таков был её план, почему она не убила его, пока он был без сознания? И главное — лучше ли высказать эти страхи сейчас или притвориться незнающим?
Словно его страхи были написаны у него на лице, глаза сирены оторвались от него, обратились к потолку, и между её редкими чёрными бровями появилась слабая морщинка. Она принялась жевать энергичнее.
— Эмберу не будет вреда.
Как будто это могло его убедить.
И всё же в словах была какая-то искренность, которая наполовину убедила его в их правдивости. И этого должно было хватить на текущий момент; Эмбер ведь не знал, может, он всё ещё спит… или, возможно, уже сейчас плывёт в её сиренской песне.
Они ели в молчании, которое казалось веком с половиной, Эмбер жевал громко, а сирена — тихо, и то один, то другой из них тянулся в корзину за очередным листом. Их пальцы соприкоснулись — совсем случайно. Эмбер вздрогнул. Её кожа была прохладной и скользкой на ощупь.
Она не была человеком.
Совсем не человеком.
Их странное общее молчание прервалось лишь однажды, когда сирена облизала губы, и Эмбер уловил краем глаза удлинённый, заострённый зуб. Он застыл, снова став кроликом в траве, беспомощным перед голодной лисой.
Сирена застыла в тот же миг, её огромные глаза впились в его, а фиолетовый язык чуть высовывался, посреди облизывания. Потом она закрыла рот и одарила его ещё одной натянутой улыбкой. Он вдруг понял, почему эта улыбка казалась такой вымученной и тонкой. Она сжала губы, оставив их лишь чуть приподнятыми в уголках, но теперь, когда он знал, что искать, он видел два смутных бугорка скрытых клыков.
И он находил эту маску более отталкивающей, чем сами клыки.
— У тебя прелестная улыбка, — запинаясь, вдруг сказал он, и холодная капля пота скатилась у него между лопаток.
Её глаза замерцали, и она снова ухмыльнулась — решительно плотоядной ухмылкой. Эмбер в ответ выдавил слабую улыбку, подавив тошноту сухим глотком, и больше ничего не было сказано.
***
Из-за открытой двери доносилось далёкое журчание реки, и по мере того, как вечерние тени снаружи удлинялись, птичьи песни менялись соответственно. В деревьях у кромки воды тихо ворковали горлицы, а также несколько привычных ночных летунов, чьих имён он не знал.
Большая часть прошедших часов была потрачена на то, чтобы оценивать друг друга — он и создание с реки, — и тот цветочный аромат, что поначалу казался таким резким, постепенно превратился в приятный остаточный запах, вроде сладкой древесины. Пока он смотрел, её облик становился то более, то менее тревожным.
Наконец над рекой ухнула сова — знакомый звук, но такой, от которого у него всегда бежали мурашки по спине, — и они прервали зрительный контакт, когда он взглянул в сторону двери.
— Я вернусь, — внезапно сказала сирена, будто сова подала ей знак уходить.
— Подожди! — Эмбер отодвинул стул, в тревоге вставая. — Ты даже не… мы даже не…
Он не знал, чего они «даже не», но она, казалось, была так довольна сидеть во взаимном молчании, что он почти ничего о ней не узнал — или, что важнее, о её намерениях.
— Я вернусь завтра, — повторила она, выставив подбородок и поднимаясь со стула. Она выудила последний лист из корзины и запихнула всё в рот, левая щека раздулась, как у бурундука. — Ты превосходный хозяин.
— Зачем ты пришла сюда? — потребовал Эмбер, очнувшись от оцепенения и импульсивно схватив острогу. — Почему ты решила, что хочешь быть моим «другом»? И почему ты… почему ты ворвалась в мой дом сегодня?
Если сирена и была пристыжена его обвинением, она этого не показала.
— Я не ломаю вещи. Я здесь, чтобы представиться, — спокойно объявила она, смахивая пальцы о штаны. — Я прошу прощения за любую тревогу.
Она говорила, глядя вниз, и Эмберу пришло в голову, что, возможно, она и сама робела, приближаясь к нему. Она, похоже, кое-что знала о людях и их повадках и уж наверняка не предполагала, что может войти в открытый дверной проём без приглашения.
Хотя она не постеснялась залезть в его кладовую.
— Говоря о дружбе, мы друзья уже много дней, разве нет? Что до остального, всё разъяснится завтра. Я не хочу быть причиной дальнейших огорчений сегодня.
«Остального?»
— Объясни сейчас, — настаивал он. — После всего, что случилось, ты по крайней мере обязана мне этим.
— Завтра. — Она уже неторопливо шла к двери, мягко ступая по его половицам.
— Подожди, подожди, э-э… — Эмбер поспешно обошёл стол, пытаясь придумать предлог, чтобы удержать её ещё на несколько мгновений. — У тебя ведь есть имя?
— Моё имя — Кис Вели, — сказала она, дойдя до порога. Она переступила его и встала снаружи на гнилой деревянной ступеньке, ровно там, где он впервые увидел её в тот день. — Но я позволяю тебе звать меня Кис.
— Кис, — повторил Эмбер, беспомощно улыбаясь.
Один слог, и довольно дикий к тому же. Ему нравилось, как он ощущался на языке, и как звучал, — хотя его собственный голос после воздушной речи сирены мог сойти за скрежет пестика в ступе.
Она, должно быть, оценила это чувство, по крайней мере, потому что ответила ему улыбкой, прежде чем спрыгнуть с крыльца и исчезнуть за углом хижины.
Эмбер бросился к порогу, отчаянно желая бросить последний взгляд.
Высокая трава качнулась у тропы, и недавно потревоженная птица вспорхнула на ближнее дерево, но следов бледной женщины-рыбы не было. Разочарованный, он взглянул на деревянную ступеньку, и его взгляд привлекли шевелящиеся тени и вечерние лучи солнца. Что-то светилось в лиственной тени, и он на миг засмотрелся на это, зачарованный.
На гнилом дереве лежал маленький камень.
Внутри него клубился мягкий жёлтый свет, пробуждая далёкие воспоминания и умоляя прикоснуться…
Эмбер потянулся к камню, снова став шестилетним. Он замешкался, но поднял его и повертел в огрубевших от работы руках. Камень был гладким и прохладным. Самоцвет отбрасывал золотое свечение на каждый из его сложенных чашей пальцев, и он затаил дыхание, вспоминая. Это был не тот камень, что он встретил столько лет назад, но он имел поразительное сходство. Побуждаемый внезапной искрой беспокойства, он переместился к правому краю ступеньки и вытянул шею, выглядывая из-за хижины.
Сквозь редкую листву он едва мог видеть две снежные вершины Горы Сестёр, надменно глядящие через долину, не заботясь о лесах и реках, что собирались у их подножия.
Встревоженный, Эмбер положил камень обратно на крыльцо и поспешил внутрь.
Пусть сирена оставит его себе.
Он не хотел иметь ничего общего с этой горой.
***
Примечание переводчика
Звездчатка (chickweed) — растение с мелкими белыми цветками, напоминающими звёздочки (да, такое реально есть, ботаника - штука страшная).