— Мы ведь будем идти вместе весь день, — заметил он, — так что ты вполне можешь рассказать мне хоть что-нибудь.
В разговоре наступило затишье, и пока Кис думала, он смотрел, как рассвет меняется с золотого на прекрасный багряный. Потом она запустила руку в свою куртку и вытащила маленький светящийся камень, который положила на его крыльцо две ночи назад.
— Это с горы, — сказала она.
— Я знаю. Хантер однажды принёс такой камень из своих странствий.
— Охотник? — Она улыбнулась.
Эмбер слабо улыбнулся в ответ, сам того не желая.
— В своём роде, да, полагаю, он и есть.
— Он, должно быть, храбрый. — Кис подняла камень к свету рассвета, и Эмбер смотрел, как янтарное свечение клубится внутри. — Таких много, но горные тропы очень коварны.
— Мне он не кажется горной породой, — скептически сказал Эмбер, протягивая руку, чтобы коснуться его. Прохлада под пальцем немного взбодрила его. — Это отполированный речной камень.
Кис протянула его ему, и он сжал его в пальцах, дивясь красноватому свету, что светился сквозь его кожу.
Тускло, но заметно.
— Их отполировали вручную, — объяснила она, — но внутри горы их много. Они там растут.
— Они там растут? — Эмбер нахмурился и протянул ей камень, и она убрала его обратно. — Это звучит немного неправдоподобно.
Она пожала плечами.
— Так мне говорили.
— А если мы откроем дверь, а там ничего нет? — предположил он. — Что тогда?
Последовавшее молчание было таким долгим, что он понял: она, должно быть, даже не рассматривала такую возможность. Он пнул камешек по дороге, ожидая.
— Тогда мне говорили много лжи, — сказала она наконец.
Они шли молча, пока солнце не достигло полуденной высоты; Кис смахивала всё съедобное с обочины и время от времени запускала руку в корзину Эмбера за очередным листом, а Эмбер развлекал себя видами живой природы и меняющимся пейзажем. Он вспоминал свою хижину то и дело, но в конце концов отодвигал это в сторону ради других, более важных забот — прежде всего, что он будет делать и куда пойдёт, когда это странное приключение закончится. Есть ли у Кис на него другие планы, или он здесь лишь для того, чтобы открыть дверь в горе? Когда его полезность иссякнет, что она с ним сделает?
«А если я потерплю неудачу?» — подумал он, и мгновенная паника поднялась у него в горле.
Чем дальше они шли, тем уже становилась дорога. В самую жаркую пору дня — когда пот начал капать с носа Эмбера, а жужжащий хор насекомых стал почти невыносимым — они дошли до места, где дорога стала скорее тропой, чем дорогой. Они как раз начали подъём, когда Кис свернула в сторону и побежала вверх по маленькой оленьей тропке, ветви качались у неё за спиной.
— Идём, сюда! — позвала она взволнованно.
У него пересохло в горле, и ноги уже болели, но её голос влёк его вперёд и вверх с новой силой. Он упорно следовал за ней через рощу берёз и вверх по небольшому гребню, что возвышался над тропой. Вскоре он уже слышал бегущую воду, и летняя зелень становилась пышной и зелёной под ногами. Эмбер раздвинул занавес хвойных ветвей и вышел в крошечный рай из белых брызг, зубчатых серых камней и толстого ковра цветущего мха.
Перед ним раскинулась маленькая поляна, окаймлённая стеной скал и наклонёнными деревьями. Лучи солнца струились сквозь ветви, блестя на влажной листве, а широкий низвергающийся водопад плескался по валунам и каменным уступам. Моховой сад обрывался крутым склоном слева от него.
Кис исчезла.
— Эй? — осторожно сказал Эмбер, ставя корзину и снимая острогу.
Он услышал всплеск и взглянул на водопад, но увидел лишь пенящуюся белую воду и каменный уступ. И тут он заметил пару коричневых штанов, брошенных на куст. Её куртка лежала в нескольких шагах, во мху, будто она небрежно сбросила её и нырнула.
Ярко покраснев, Эмбер отставил острогу и отвернулся, проводя рукой по щетине и пытаясь понять, куда девать глаза.
Всплеск.
Холодные капли воды брызнули ему на руку.
Он взглянул на уступ и увидел смазанное движение: Кис плюхнулась на один из камней прямо под потоком, скрытая брызгами, если не считать случайной вспышки чёрных волос или бледного локтя. Грязь, пыль и хвоя скатывались с неё в водопаде, и когда её руки мелькали в поле зрения, вода придавала её коже блеск, какого Эмбер никогда прежде не видел, — она переливалась прелестными радужными оттенками, напоминая ему перламутровую раковину, которую один из селян привёз с моря.
Она высунула голову из-под потока и ухмыльнулась ему, прежде чем исчезнуть полностью. Он слышал, как её голые руки и босые ноги шлёпают по мокрому камню, но она всегда оставалась вне поля зрения — тень под залитой солнцем водой, снующая туда-сюда с ошеломляющей быстротой.
Заставив себя отвести взгляд, Эмбер поспешил к каменному уступу и вскарабкался на один из менее скользких на вид валунов, сложив руки чашей под бегущей водой. Первый глоток был восхитительно прохладным и заставил его почувствовать покалывание с головы до ног. Никогда он не пил воды, что была бы так хороша и чиста… Должно быть, это летний сток с горных вершин. Он пил, пока не насытился и потрескавшиеся губы не смягчились, а затем отступил через поляну, чтобы наполнить пустой желудок.
Вскоре после этого он заметил, как Кис Вели крадётся за берегом, поглядывая на свою одежду, и тактично уставился на хлеб, который ел. Она выхватила её тонкой влажной рукой и исчезла.
Мгновение спустя она уже семенила через поляну, облачённая в куртку и штаны. Она села в нескольких шагах от него — вода всё ещё капала с её подбородка — и принялась укладывать свои густые мокрые волосы так, чтобы они ровно свисали на оба плеча.
Он сглотнул, а затем потянулся за последней буханкой хлеба с гримасой. Она не протянет так долго, как он надеялся.
Она молча смотрела, как он отламывает большой кусок, плюхает его себе на колени и откупоривает банку мёда; её уши дёргались при каждом новом звуке, а глаза следили за каждым движением его рук. Вздохнув, он запихал хлеб в банку, соскрёб со стекла остатки мёда и отправил их в рот.
— М-м-м…
Это было слишком много, чтобы жевать прилично, и ему пришлось глотать кусками, но здесь не было никого, перед кем стоило бы красоваться. Кис задала образец очень малой воспитанности и самой малости скромности (что, без сомнения, было весьма прилично по сиренским меркам).
— Интересно, — пробормотала она, украдкой взглянув на его припасы, — что это делает твой мёд таким сладким?
— Тебе придётся спросить у пчёл, — буркнул Эмбер, выуживая ещё немного мёда из банки недоеденным куском хлеба. — Это они его сделали. И он слишком сладкий, чтобы есть его просто так. Лучше всего размешивать его в каше или намазывать на хлеб.
— Я предпочитаю лизать его просто так, — сказала Кис прямо. — Мне он не кажется слишком сладким.
Эмбер перестал жевать и посмотрел на неё.
— Ты что, лизала его из этой банки?
Она улыбнулась и провела синеватым языком по губам.
— Я говорю тебе — это вкусно.
С усилием Эмбер проглотил остаток хлеба и в смятении уставился на свежий слой мёда.
Кис заправила выбившуюся прядь волос на место и взглянула на ветви над головой.
— Что?
— Неважно, — прорычал он, швыряя испорченный хлеб в её сторону и потянувшись за куском без мёда.
— О! — Она расширила глаза. — Ты не будешь есть остальной мёд?
— Полагаю, нет, — сказал Эмбер, сердито глядя на неё.
Кис запихнула его недоеденный кусок хлеба в рот, схватила банку и откупорила её с тихим звуком удовольствия.
— Я доем его за тебя.
И Эмбер не мог понять — ибо чувства и манеры сирены были ему всё ещё так чужды, — была ли она действительно незнакома с человеческими приличиями или же его попросту обманули, лишив хлеба и мёда на обед.
***
К тому времени, как вечерние тени растянулись по тропе, а гудение тысячи насекомых стихло до нескольких чирикающих сверчков, путь стал куда круче. Он вился вокруг небольших холмиков и густых участков леса. Несколько гораздо меньших водопадов стекали по каменным выступам, и время от времени Эмбер останавливался, чтобы попить. Кис останавливалась у каждого, плеская воду на свою обнажённую кожу и расчёсывая ею волосы.
Дважды в тот вечер он слышал что-то очень слабое, доносившееся с горы, — почти птичий зов, но не похожий ни на одну птицу, которую он знал. Дрожащий и странный, он отдавался эхом в предгорьях куда дольше, чем должен был. И всё же каждый раз, когда он стихал, Эмбер сразу же начинал сомневаться, слышал ли он вообще что-нибудь.
Когда над деревьями начали появляться первые звёзды, Кис скользнула ближе, часто поглядывая на него, будто хотела что-то сказать.
— Эмбер, — отважилась она наконец, — я не много знаю о твоём народе, но вы не одиноки.
— Нет, — согласился он, озадаченный. — Не по своей природе…
— Вы, — продолжала она, — очень любите свои гнёзда.
И Эмбер постепенно начал понимать.
— Думаю, у большинства так. В этой долине фермы обычно передаются из поколения в поколение. — Он взглянул на неё. — А у твоего народа разве нет домов?
Наконец она сказала:
— Я странствую.
И на этом всё кончилось. Хотя он ждал, что она как-то упомянет его потерю, ничего не последовало. Она просто шла, думала и время от времени напевала. Каждый раз, когда она напевала, теснота в груди у него немного ослабевала.
Несколько запоздалых светлячков появились, когда начали сгущаться сумерки, а тропа, по которой они шли, тревожно часто терялась и вновь находилась в лесу. Если бы сирены не было рядом, Эмбер знал, что заблудился бы окончательно. Её крадущееся присутствие было куда менее страшным, чем незнакомые тени, что таились в подлеске и шелестели вдоль тропы, и он предпочёл идти с острогой в руке, а не за спиной.
Простые селяне, которых он оставил позади, и их рассказы у костра о духах и призраках тяжело лежали у него на уме.
Теперь они были в более диких краях.