***
Не уйти от демона в ночи,Он живёт в тенях теней,А мы живём в обличьях света;
Лети за холмы и поля,Лети за пустоши вдаль,Оно найдёт тебя, придёт —Сквозь засовы и дверь, сквозь сталь...
***
Обрывки и клочки стишка, который Эмбер когда-то слышал, промелькнули у него в голове, пока он взбирался по извилистым холмикам за своим домом, перепрыгивая через спутанные пни и узловатые корни. Ежевика цеплялась за одежду и царапала босые лодыжки.
Единственный куплет отбивал такт стуку крови в его ушах, барабанный бой давнего рассказа у костра, и он держался за этот ритм.
Он заглушал эхо голоса.
Голоса того создания.
Эмбер пригнулся под веткой, рыхлая земля уходила и скользила под ногами. Едва он одолевал одно препятствие на пути, как являлось другое: скрытые в траве веточки, каменные выступы, корявый корень — всё грозило лишить его опоры. Стоило только убрать руки от ушей, и он снова обрёл бы чувство равновесия.
Но, устрашённый страхом перед языком сирен, Эмбер не дрогнул. Куда лучше спотыкаться и быть разодранным в клочья черноглазым чудовищем из реки, чем поддаться кошмару наяву из-за его чар. По крайней мере, он умрёт в здравом уме.
Поспешный взгляд через плечо открыл ему мелькающую бледность — скорее призрак, чем тень, — снующую среди ежевики. Сперва оно, казалось, наступало справа, но когда он украдкой взглянул снова, оно уже вилось в кустах слева. Чем бы оно ни было, оно держалось под прикрытием, укрываясь в пятнистой тени ветвей.
Желчь подступила к горлу, когда он понял...
Оно легко могло обогнать его. Вместо этого оно выбрало следовать, никогда не подходя достаточно близко, чтобы коснуться или разглядеть в подробностях, но всегда оставаясь на самом краю его поля зрения.
Он услышал приглушённый голос, снова позвавший его, и вжал пальцы глубже в уши, выкрикивая любую бессмыслицу, что слетала с языка, тщетно пытаясь его заглушить, — преследуемый звуком собственного имени. Не было нигде спасения, нигде укрытия от такой неосязаемой приманки.
Поражённый, Эмбер рискнул взглянуть ещё раз.
Именно этот третий взгляд и сразил его. Всего на миг он отвёл глаза от земли, но в этот миг споткнулся. Что-то было у него на пути. Корень, упавшая ветка — неважно. Что бы это ни было, оно схватило его за ноги и опрокинуло.
Эмбер полетел вперёд, выдёргивая руки из ушей…
Слишком поздно.
Локти заскользили по галечнику, а земля ринулась навстречу. Вспышка света рассыпалась по зрению, как солнце, сверкнувшее на поверхности реки. Следующее ощущение было таким: тёплая жидкость стекает по лбу и по переносице. Тяжёлая тишина обступила его, все звуки леса заглушил стук собственного сердца.
Мгновение он лежал тихо.
Затем слабый крик заставил его очнуться — единственная тихая нота, задевшая его душу, отозвавшаяся эхом в деревьях. Она отдалась тысячей раз в тысяче хрустальных отзвуков, пока не затерялась в звоне у него в ушах.
«Эмбер, — подумал он, и разум его плыл в тумане, — ты глупец».
Трава зашелестела позади, и мягкий весенний аромат пронёсся сквозь лесную затхлость, освежающе сладкий. Как речные крокусы.
Он с трудом разомкнул глаза, поднялся на колени, ощупывая траву обеими руками. Кровь всё ещё капала на усеянную листьями землю. Локти покалывало от внезапного удара, но он заставил руки двигаться, отчаянно шаря онемевшими пальцами в поисках хоть какого-нибудь оружия, прежде чем оно будет рядом.
Лети за холмы и поля,Лети за пустоши вдаль.
Шаг.
Эмбер лежал в колючей траве, глаза широко распахнуты и устремлены вперёд. Всё его существо застыло против воли — он не мог ни вдохнуть, ни отвести взгляд. В тот миг он был уже не мужчиной и даже не юношей; он был обычным кроликом, застывшим в лесу, молящим своего создателя, чтобы лиса в кустах прошла мимо.
Оно найдёт тебя, придёт...
Что-то влажное и мягкое коснулось его затылка.
Сквозь засовы и дверь, сквозь сталь.
Лес потемнел, птичьи песни стихли, и последние остатки света растаяли в дымке уже полузабытых видений: тенистый камыш и зелёные камни, солнечный свет, пляшущий на поверхности где-то высоко, разбитые ракушки, мерцающие среди отполированных камешков, и мутные глубины рек и озёр, где плавают рыбы с блестящей чешуёй, а у берега таятся илистые рачки.
***
Эмбер глубже зарылся носом в соломенный тюфяк, наслаждаясь простыми радостями закрытых глаз и ненарушенного покоя. Ему было тепло и уютно, и хорошо — будто он только что пробудился от особенно чудесного сна, хотя на самом деле не помнил, чтобы ему что-то снилось. Дикий цветочный аромат окутывал хижину.
Глубоко вздохнув, он зевнул, ещё крепче зажмурившись. Голова раскалывалась, и когда он поднёс палец ко лбу, немного засохшей, рассыпчатой крови осыпалось.
Странно.
Он сморщился, пытаясь вспомнить, что случилось, — но что бы это ни было, оно было таким неприятным, а ему сейчас было так хорошо, что Эмбер решил не думать об этом слишком усердно.
Дверь слегка скрипнула, как всегда, когда была открыта, и лёгкий ветерок повеял от реки...
Дверь была открыта?
Эмбер зевнул снова, раздражённо, и приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на белое пятно света. Он никогда не оставлял дверь открытой. Зачем он спит средь бела дня? И почему его затхлая старая хижина пахнет лесными цветами?
Внутренность хижины проступила из тумана.
Его глаза притянулись к мокрым следам на полу.
Воспоминания обрушились, как удар грома. Эмбер сел, шаря под подушкой в поисках ножа. Нет его. Он блестел на столе, рядом с деревянными приборами. Острога, однако, стояла у кровати, и он схватил её как раз в тот миг, когда тень пересекла дверной проём.
Он застыл, поражённый представшим зрелищем.
Стройная женщина стояла на его крыльце (1).
Свет скользил сквозь ветви над головой, сверкая на мокрых чёрных волосах и бледных обнажённых руках. Её лицо было в тени, но два знакомых глаза смутно поблёскивали на него, чёрные и зелёные. Она была в мужских штанах, оборванных ниже колен, свободные нити липли к влажной коже, а починенная кожаная куртка, прикрывавшая грудь, выглядела так, будто была сшита для юного мальчика.
Она держала одну из его грубых плетёных корзин, и немного солнечного света падало на листья свежей зелени из его огорода, золотя их. Пара полупрозрачных ушей светилась в послеполуденном свете. Левое ухо было частично скрыто головой и волосами, но правое было видно целиком, раскинутое и исчерченное тонкими хрящиками, так что почти напоминало небольшое крыло летучей мыши. Оно было больше человеческого уха, но тонкое, как пергамент, и, как и остальные черты, казалось одновременно утончённым и диким.
Одно ухо непроизвольно дёрнулось, будто его беспокоило крошечное насекомое.
Эмбер с трудом сглотнул и дважды моргнул, ожидая, что видение исчезнет. Вместо этого оно вошло в однокомнатную хижину, не произведя ни малейшего шума по половицам, и осторожно поставило корзину на стол.
— Здравствуй, Эмбер...
Здравствуй.
Едва ли шёпот.
Воздух дрогнул от её дыхания.
Его потрясло, что это фантастическое существо говорит на знакомом ему языке, хотя он не знал почему. Ясно было одно: сила в её приветствии, едва удерживаемая в сосуде, — если она откупорит эту бутыль и выпустит всю полноту своей силы, у него не оставалось сомнений, что она опутает любого селянина по своему выбору.
Или всех сразу, если пожелает.
Её голос был как весенний дождь на речной воде, листья, тихо шелестящие на осеннем ветру: в нём гудела музыка, глубокая и древняя. И Эмбер не мог подобрать ответа; звук его собственного грубого голоса пристыдил бы его.
Не было смысла закрывать уши, даже если бы он захотел. Судьба, которая так ужасала его тем утром, больше не казалась ни такой мрачной, ни такой вероятной. Осмелев от остроги, Эмбер глубоко вздохнул и медленно поднялся на ноги. Пол скрипнул.
Свежий ветерок влетел через дверь, шевеля её длинные чёрные волосы.
Наконец он пробормотал:
— Кто ты?
Она смотрела на него и улыбалась.
***
Примечание переводчика
Раньше, описывая сирену, автор использовал it («оно»). После того как Эмбер уже идентифицировал сирену как woman («женщина»), автор использует she («она»).