Эмбер перекатывал одно из зелёных яблок, купленных утром на рынке, взад-вперёд по шаткой деревянной столешнице, подперев голову локтями и глядя на заштопанную груду сетей у двери. Теперь, когда он был дома (а сидр уже порядком выветрился), он не мог взять в толк, с чего это вдруг так уверился, что непременно должен изловить вора.
Это заставляло его казаться смелым и дерзким, каким Эмбер любил себя считать.
Но по правде говоря, он предпочитал размеренность. Ему нравилась его работа, эта хижина, река, и ему нравилось продавать рыбу и торговать в поселении через день по утрам. И всё же в лес в последнее время закралась странность. Наверное, просто смена времён года.
«Речной народ, — подумал он, презрительно откусывая яблоко. — Вот как суеверные люди объясняют себе свои беды».
Дождь перешёл в лёгкую морось, и единственный луч солнца блеснул на оконном стекле. Он откинулся на спинку стула и выглянул наружу.
— Всё равно надо поставить эти сети, — пробормотал он, прикончив яблоко и щелчком отправив огрызок на пол.
***
Пять минут спустя Эмбер стоял на своём крыльце — мшистой каменной плите с почти сгнившей деревянной ступенькой — и глядел на ленивую реку. Он собрал четыре сети, нож, верёвку, моток рыболовной бечёвки и несколько помятых яблок на перекус.
Сняв со столба у двери острогу, он направился к реке.
Был поздний полдень, небо очистилось, и золотой свет сверкал на водной глади. Солнце пробивалось сквозь ветви над головой и освещало капли оставшегося дождя, многие из которых собирались и падали с листьев, увлажняя курчавые волосы Эмбера, пока он шёл короткой тропой к реке. Ободранные сосновые жерди, укреплённые на обоих берегах, были теми самыми, где он обычно натягивал сети, но Эмбер не сразу принялся за работу.
Вместо этого он взглянул вверх по течению.
Одно из самых старых деревьев на берегу реки склонялось над водой, ветви его почти достигали другого берега.
— Хм. — Он прищурился на него, улыбаясь.
Ловить сетями мелких грызунов было любимым развлечением куда более юного Эмбера, и хотя он давно утратил навык, был уверен, что с толикой удачи и смекалки соорудит похожий сюрприз для незваного гостя.
Сегодня он поставит две сети: одну на рыбу, другую на вора.
Пробравшись к старому дереву, Эмбер бросил свой узел и принялся искать подходящие ветки. Поймав надоедливое создание, ему придётся либо убить его, либо переселить в более глухие леса.
Кем бы оно ни было, оно забрело вниз или вверх по течению, чтобы добраться до его сетей, — ведь он исходил оба берега реки в поисках медвежьих следов. Возможно, что-то поменьше, вроде енота, осталось бы незамеченным, но это должен был быть очень умный и очень прожорливый енот, чтобы скрыть свой след и сожрать столько рыбы.
«А если это не зверь? — мрачно подумал Эмбер, пробуя на прочность слабую ветку на ближайшем дереве и бредя дальше по берегу. — А если это человек?»
Он сорвал упавшую ветку и обломал с неё веточки и листья. Затем сел, чтобы снять кору ножом.
Вот — так сойдёт.
Ёрзая, пока не устроился поудобнее, Эмбер опустил босые ноги в воду и, работая, поглядывал на галечное дно, наблюдая, как мальки плавают вокруг его лодыжек. Пора снова ставить рачковые верши (1); мелкая панцирная рыбёшка прокормит его летом, если он не сможет позволить себе еду в поселении. Плести верши всегда было нуднее, чем чинить сети, поэтому они всё ещё висели сухими в его хижине, а не плавали в свежей, прозрачной воде.
Держа обструганную ветку на вытянутой руке, Эмбер полюбовался своей работой, а затем достал из кустов палку похожей формы. Её он тоже очистил и принялся затачивать конец до тупого острия.
У него была одна попытка. Если ловушка сработает и не поймает вора, тот может не вернуться за второй трапезой… или станет куда хитрее в краже его единственного источника дохода.
Когда пять веток были обрезаны и выструганы на его вкус, Эмбер подтащил сети к старому дереву, перекинул один конец верёвки через узловатый сук, крепко привязал и обрезал до нужной длины. То же самое он проделал с одним углом только что заштопанной сети.
Ветвь древнего дерева почти перекинулась через русло, и замаскировать верёвку в траве на откосе и прикрыть сеть песком и камешками было не так уж трудно.
Эмбер усмехнулся, до чего это вдруг показалось осуществимым.
— Речной народ или нет, — пробормотал он с ножом в зубах, завязывая второй кусок верёвки, — а эта рыба моя.
***
Почти стемнело, когда Эмбер закончил сооружать обе сети, но он отступил назад, чтобы с удовлетворением оглядеть дело рук своих. Единственным возможным изъяном были четыре верёвки, что тянулись от сети к ветви. Он надеялся, что вор не знаком с такими силками и что сама ловушка (хоть и частично погружённая) затянется достаточно быстро, чтобы его поймать. Он не мог проверить ловушку, не спустив её, — а на то, чтобы поставить всё заново, ушли бы часы.
Внезапность была его единственным преимуществом.
Смахивая с рук грязь и труху коры, Эмбер собрал запасные сети, забрал острогу и сунул нож за пояс, прежде чем направиться обратно по тропе к дому.
Вечерние птицы свистели у него над головой, и мелкие зверьки сновали туда-сюда в подлеске. Он давно привык к шелестящим теням, но над тропой висело какое-то смутное беспокойство. Он оглянулся на реку.
Это был маленький серебристый блеск в умирающем свете солнца.
Рядом затрещал куст, и когда он остановился прислушаться, что-то ещё пронеслось по ветру издалека, из-за его хижины. Эмбер затаил дыхание, глаза его заметались среди теней.
Это повторилось.
Несколько высоких нот, низкая нота…
А затем очень-очень высокая нота, наполнившая весь лес отзвуками.
Эмбер сглотнул. Он позабыл, каким странным может показаться незнакомый зов в сумерках. Этот звучал почти по-человечески.
«Это птица, Эмбер. Не будь глупцом».
Но Эмбер поспешил на последние пять ступеней к двери, распахнул её, захлопнул за собой и задвинул засов.
Он уронил сети на деревянный пол и оглядел крошечную хижину, всё ещё сжимая острогу.
Ничего не шевелилось.
«Вот видишь? Тебе просто почудилось».
Но Эмбер знал, что не выдумал ни исчезающую рыбу, ни порванные сети.
Когда он зажёг на столе несколько свечей, внутри хижины уже не казалось так жутко. Убедившись, что всё в порядке, он схватил единственный купленный каравай хлеба и сел перекусить, раздумывая, какие чудеса могут ждать его завтра у реки.
Если повезёт — сработавшая ловушка и очень удивлённый вор.
***
Эмбер лежал на спине, глядя на деревянные балки над головой и наблюдая, как пыль плывёт в тусклом синем свечении у окна. Он не знал, почему не спит.
Солнце ещё не встало.
Всплеск.
Он лежал неподвижно, полураздетый, едва дыша. Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что случилось вчера.
Всплеск!
Эмбер сел, уставившись в стену и затаив дыхание.
Снаружи что-то скрипнуло. Дерево? Ветка?
Вскочив с кровати, Эмбер сбросил одеяло на пол и бросился к двери в одних штанах, едва успев схватить нож и острогу, прежде чем отодвинул засов и босиком помчался по тенистой тропе к реке. Утро было свежее, весеннее, и утоптанная земля холодила подошвы.
Логика догнала его волнение, только когда он почти добежал до сетей; он пригнулся к земле, сжимая острогу и тихо переводя дух.
Вода плескалась о берег, журча, как всегда, хотя в туманном утреннем свете казалась куда тише. Лёгкий туман стлался по стеклянной глади реки. Притаившись в высокой траве, что росла вдоль тропы, Эмбер прислушался.
Всплески прекратились.
Должно быть, оно услышало, что он идёт.
«Глупец!» — Эмбер взвесил острогу и снова пополз по тропе. Добравшись до кромки воды, он подался вперёд, пока едва не увидел дерево, где поставил ловушку.
Сердце подскочило у него в груди.
Сук низко склонился над водой, все четыре верёвки натянулись и дрожали. Сети провисли в реке, и что-то было крепко связано, слегка покачиваясь в течении, будто только что перестало биться.
В воздухе висел тяжёлый запах.
Он назвал бы этот запах мускусным, если бы он не отдавал так сильно цветами. Он был и тонким, и дурманящим, как крепкое красное вино из таверны. Или как летние ягоды, раздавленные под ногой. Он чувствовался на коже и осязался на языке.
Эмбер никогда не встречал ничего хоть отдалённо магического в лесах вокруг своего дома, но если бы пришлось подобрать слово, это был бы запах из историй, что он слышал от одиноких путников.
Узел качнулся, вода забулькала, обтекая сеть.
Эмбер покрепче сжал острогу и сглотнул, медля.
Это было бледное создание, длинное и долговязое, и даже с такого расстояния оно казалось человеческим. Один палец просунулся сквозь верёвки, остальное тело неловко висело в сети, связанное и выгнутое под странными углами.
И тут из камышей у старого дуба выпорхнула птица, возмущённо каркая и разбивая жуткую тишину. Сеть ожила, забилась, как рыба на мели.
Эмбер ухватил момент и рванул сквозь высокие травы, прежде чем храбрость оставила его.
— Стой! — крикнул он, останавливаясь с плеском в нескольких шагах от сети и выставляя острогу вперёд. — Кто ты? Что ты здесь делаешь? Ты вор! Ты…
Он оборвался на полуслове, когда сквозь сеть на него взглянул единственный глаз, зажатый между плечом и согнутым локтем. Глаз был нечеловечески большим и круглым, почти целиком чёрным от зрачка.
Он пошатнулся в воде, не понимая, на что смотрит.
Глаз был пустотой, окаймлённой крапинками тёмно-зелёного — а белки почти не видны.
Он смотрел на него немигающей яростью.
Или страхом.
Эмбер стоял очень тихо, наполовину боясь, наполовину надеясь, что создание исчезнет у него из виду. Он слышал слабое сопение, будто кто-то старался не дышать тяжело, когда совсем запыхался. Помимо этого, оно висело в настороженной покорности, глядя на него, тихо.
Эмбер опустил острогу.
Создание — кем бы оно ни было — казалось клубком бледной плоти и мокрой сети. Трудно было разобрать какие-либо подробности, кроме гладкой слизистой кожи и какой-то нежной мягкости. Оно оставалось неподвижным, как камень, шевелясь, лишь когда сеть подхватывало течение, а старая ветвь скрипела и покачивалась.
Тот забродивший цветочный запах стал куда сильнее, отталкивающий и странно манящий. Чем пристальнее он смотрел, тем более нереальным казалось создание, мерцая в сети, будто он поймал мираж. Они смотрели друг на друга долго, почти в полной тишине, пока несколько испуганных птиц не осмелились снова запеть, а тусклые тени раннего рассвета не начали сменяться прохладным синим светом.
Слова поползли по ошеломлённой пустоте его сознания, будто их посеяла какая-то внешняя сила.
«Не смей меня ранить, — будто шипело оно. — Не смей…»
Тогда ему стали совершенно ясны две вещи.
Первая — что это создание знало, что он повинен в том, что его подвесили в узловатом старом дереве, — поистине ужасающее осознание. И вторая — у Эмбера не осталось сомнений в его природе.
Здесь, перед его бодрствующими глазами, был один из речного народа.
Его намерением было убить вора, если понадобится, или увезти его прочь, чтобы тот добывал себе пропитание у какого-нибудь другого простака. Теперь же он оказался в растерянности.
Проткнуть или оглушить это создание было выше сил Эмбера — оно походило (по крайней мере отчасти) на его собственных сородичей. Держать его в клетке, как какое-то животное, казалось вдвойне извращённым, и он понятия не имел, как тащить его через лес или хотя бы где оно могло бы жить. Но все истории, которые он слышал, предупреждали о дикости речного народа — вот почему родители уводили детей домой на ночь и держали их подальше от ручьёв и рек в сезон дождей.
И истории до сих пор подтверждались достаточно, чтобы Эмбер не желал оказаться в пределах вытянутой руки.
И всё же в конце концов, после долгих внутренних колебаний, он заключил, что не может оставить его болтаться на дереве — в одной из своих лучших рыболовных сетей, не меньше! А что, если мимо забредёт зверь покрупнее и решит его искалечить или попросту сожрать? От этой мысли он сглотнул комок желчи; если он не может покончить с ним сам, то не позволит какому-то глупому зверю сделать это за него.
Эмбер оглядел узлы, которые завязал на ветви, и потянулся к ножу за поясом, ладони взмокли от паники при мысли о том, что ему предстояло. Не говоря ни слова, испуганный и лишённый половины разума дурманящими запахами, витавшими над водой, он стиснул зубы и сжал деревянную рукоять.
Его дикий глаз не отрывался от Эмбера.
Он отвёл взгляд и начал пилить ближайшую верёвку, сначала рывками. Дело шло медленно. Он отказывался выпускать острогу, пока работал.
В тот миг, как нож прорезал верёвку, Эмбер отскочил назад с огромным всплеском. Сеть провисла ниже в воду, и создание слегка забилось, но руки его оставались прижатыми внутри сети.
Разочарованный, Эмбер послушно поднял нож и принялся перерезать второй кусок верёвки с ещё большей осторожностью, чем прежде. Речной народ славился своими чарующими голосами, и Эмбер вовсе не желал стать ещё одним бесплатным обедом.
«Если оно издаст хоть звук, — решил он, — я просто заткну уши и убегу».
Руки у него дрожали и соскальзывали не раз. Когда верёвка наконец лопнула с треском и скрипом, он отпрыгнул назад, вода заплескалась вокруг его лодыжек.
Сеть взорвалась клубком верёвок и бледной ярости.
Одна из верёвок хлестнула его по лицу.
Оглушённый, он пригнулся.
Создание упало камнем и исчезло с тихим всплеском. Эмбер вскочил на берег, держа острогу наготове, но на поверхности осталась лишь слабая рябь, указывающая направление, куда оно ушло, — вверх по течению.
Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и попятился от кромки воды. Тот затяжной, дурманящий запах уже начал рассеиваться.
«Господи…»
С кружащейся головой, растерянный и странно онемевший, Эмбер направился к дому. И только когда дверь надёжно закрылась за ним, он понял, что дрожит как лист, с головы до ног.
***
Примечание переводчика
Верша — плетёная из прутьев или сетки ловушка конической формы для ловли рыбы и речных раков. Её ставят в воду так, чтобы добыча могла войти, но не могла выйти.