Часть 1. Пепел святости
Камни Верхнего Города всегда казались ослепительно белыми, будто их вытесали из окаменевших небесных облаков. Но за этой безупречной фасадной белизной скрывалась лишь холодная, безразличная пыль — та самая, что с завидным упрямством въедалась в сапоги стражников и полы дорогих мантий.
Десятилетний мальчик Рэноа Дейтарионарис был самым обычным дворянином низшего сословия. Из тех, чьи имена затеряны в бесконечных, пахнущих сыростью и сургучом архивах столичных канцелярий. Его семья жила в скромном достатке, будучи начисто лишенной политического веса, громких титулов и поместий. Но до этого рокового дня Рэноа ни на секунду не сомневался в своем месте под солнцем. Он верил, что великое устройство мира надежно защищает каждого, кто родился с гербом на семейном перстне.
— Рэноа, ты же помнишь, что завтра ты получишь свой гримуар? — с робкой, почти молитвенной надеждой в голосе произнесла мать. Ее рука, теплым и слегка дрожащим жестом, ласково погладила сына по темным волосам.
— Конечно, матушка! Я жду этого больше всего на свете! — с чистым детским восторгом ответил мальчик, заглядывая ей в глаза.
В этом мире каждый ребенок, достигший десятилетнего возраста, в строго назначенные священные даты с трепетом собирался в сводчатых залах цитаделей. Там, в тени величественных статуй, они должны были принять свою судьбу прямо из рук Ордена.
Каноны гласили безоговорочно: существует лишь три истинных пути — маги, мечники и инженеры. Первые две касты составляли неприкосновенную элиту. Это были избранные, кому при рождении достался огромный, бурлящий объем маны, дающий полное право управлять обществом, вести войны и переписывать законы. Инженеры же владели лишь скудными каплями магии, пожизненно балансируя на грани дозволенного — они служили живым мостом между элитой и техникой, подпирая своими горбами чужое величие. Все же, мечники и инженеры кто рождался без дворянского герба и заветной искры в крови, были заранее обречены влачить жалкое существование в грязи нижних трущоб, где жизнь человека стоила дешевле глотка чистой воды. Маги же становились дворянами по праву рождения магом.
Наступил следующий день. День, который должен был стать началом новой жизни, а стал ее погребением.
Церемония началась в гулком полумраке главного храма, напоминавшего гигантскую каменную пасть древнего чудовища. Под высоким сводчатым куполом разносился торжественный, подавляющий хор голосов. Сотни мальчиков и девочек в белоснежных одеждах произносили священную клятву верности церкви Трёх Героев. Воздух был буквально наэлектризован напряженным ожиданием, пах озоном, дорогим ладаном и застарелым воском.
По сигналу жрецов старые, обтянутые тяжелой дубленой кожей гримуары медленно сходили с алтарей. Они поднимались в воздух, мерцая родовыми рунами, и сами летели к выбранным владельцам, повинуясь незримому зову крови и маны.
Книги находили каждого. Точеные, украшенные серебром гримуары опускались в руки будущих магов; тяжелые, подбитые железом гримуары выбирали мечников; скромные, испещренные схемами книги летели к инженерам.
Все получили свой знак. Всех, кроме Рэноа.
Мальчик остался стоять один перед абсолютно пустым, холодным каменным алтарем. Время словно замедлило свой ход, превратившись в густую смолу. Рэноа чувствовал, как по его спине под тонкой тканевой рубашкой ползет ледяная испарина первобытного, животного страха. Он медленно, преодолевая сковывавший шею деревянный зажим ужаса, повернул голову к рядам приглашенных гостей и встретился взглядом с родителями.
В глазах матери и отца не было ни сочувствия, ни желания защитить. Там застыл немой, уничтожающий укор, смешанный с жгучим, парализующим разочарованием и обреченным горем. Они смотрели на него не как на сына, а как на бракованный инструмент, который только что опозорил их перед лицом всего столицы.
И в этот момент в памяти Рэноа набатом отдался вчерашний вечерний разговор, истинный смысл которого он понял только сейчас:
«— Рэн, ты ведь помнишь, какие касты правят нашим миром? — голос матери тогда звучал странно тихо, глухо, будто она говорила из глубокого колодца.
— Да, матушка: мечник, инженер и маг, — с прежним детским пылом ответил он.
— Есть еще четвертая каста, сынок, — горько продолжила она, отводя воспаленный взгляд в темноту комнаты. — Каста проклятых. Это те, кто не получил свой гримуар. Потомки тех, кто некогда посмел встать на пути Трёх Героев, пытавшихся спасти этот мир. Их кровь отравлена предательством древних».
Воспоминание оборвалось резкой, ослепляющей болью в затылке.
Тишину храма разорвали грубый металлический лязг и отрывистые окрики. Тяжелые, закованные в сталь руки инквизиторской стражи рывком заломали мальчику руки за спину. Под отчаянные, фальшивые крики матери, сдержанный плач отца и презрительный, шипящий шепот толпы Рэноа потащили к выходу из святилища.
Проклятых не судили и не казнили публично — это считалось осквернением священной стали. Их отправляли на пожизненную тяжелую каторгу, чтобы они своим потом и костями «отрабатывали то, что натворил их далекий предок».
Мир вокруг качнулся, потолок храма пошел трещинами, и в глазах мальчика окончательно потемнело.
Рэноа очнулся от мерного, убаюкивающего и одновременно раздражающего стука железных колес. Он лежал на грязном, усыпанном опилками полу тесного товарного вагона, судорожно пытаясь собрать воедино разлетающиеся осколки сознания и понять, сколько часов или дней он пробыл в глубоком беспамятстве.
— Что это... где я? Что произошло? — шептал он сухими, пересохшими до трещин губами, чувствуя, как липкая паника ледяными тисками сжимает грудную клетку. — Ах да... меня осквернили на церемонии... Изгнали. Что же мне теперь делать? Подохнуть, словно безродная крыса, в глубоких, отравленных газом рудниках? Нет. Нет, нет, нет! Я сумею выбраться. Я вернусь домой... я обязательно вернусь к родителям! Они же плакали, когда меня уводили! Они просто испугались церкви, но они точно примут меня обратно... Да, обязательно примут, они ведь любят меня!
Охваченный лихорадочным, граничащим с безумием отчаянием, мальчик вскочил на дрожащие ноги и бросился к массивной двери вагона в поисках хоть какой-то лазейки. К его глубокому удивлению, вагон даже не заперли изнутри. Конвоиры просто не сочли нужным тратить тяжелые замки на сорокаминутном перегоне — что мог сделать десятилетний мальчишка, полностью сломленный системой и лишенный маны?
Глухой механический скрежет разрезал воздух, и бездушный металлический голос магического динамика над крышей объявил:
— Станция Паригон.
— Паригон... — судорожно вспоминал Рэноа уроки географии. — Это же крупный промышленный узел, но он находится на территории враждебной династии! Как же далеко меня занесло от дома... Ладно, думать некогда, нужно уходить прямо сейчас.
Воспользовавшись тем, что из-за недоедания и юного возраста он был тощим и невероятно гибким, Рэноа протиснулся в узкую щель полуоткрытого технологического люка товарного состава. Выскользнув на щебеночную насыпь под ослепительные, бегающие лучи станционных прожекторов, он со всех ног бросился в темные, спасительные лабиринты чужого, равнодушного города.
Паригон не принял беглеца. Он его пережевал, переломал и выплюнул на самое дно.
Часть 2. Кровавая тень Оркана
В те первые дни десятилетний Рэноа слепо метался по лабиринтам чужого индустриального гиганта, прячась под ржавыми понтонами портовых доков и питаясь гнилыми объедками из промышленных мусоросборников. Иллюзия того, что родители с нетерпением ждут его возвращения, окончательно испарилась уже через пару недель. Мальчик осознал жестокую и простую истину: для мира за высокими стенами столичных храмов он перестал существовать в ту самую секунду, когда его имя с позором вычеркнули из имперских реестров. Семья не просто отреклась от него — они вздохнули с облегчением, избавившись от клейма.
Шли годы. Город за городом, закоулки трущоб, ледяной сырой удушливый холод подвалов и вечный, въевшийся в подкорку страх перед патрулями Инквизиции постепенно выжгли из тощего мальчишки всё человеческое. Он превратился в юркую, бесшумную тень, досконально знающую цену каждой темной щели на самом дне этого общества.
Семь лет бесконечных скитаний вытравили из Рэноа детские иллюзии и глупую веру в справедливость. В его душе не осталось ничего, кроме холодного расчета, глухой злобы на весь мир и выжигающей пустоты.
Семь лет спустя.
Бесконечный, холодный дождь непрерывно поливал окраину промышленного сектора города Оркан. Промокший насквозь, замерзший и смертельно уставший семнадцатилетний Рэноа, плотнее запахнув потрепанный плащ из грубой мешковины, прижался спиной к осклизлой кирпичной кладке заброшенного распределительного узла. Капли воды стекали по его заострившемуся лицу, но он даже не морщился.
Тишину мертвой промзоны внезапно разорвал сдавленный, полный ужаса женский вскрик и резкий, звонкий грохот падающих металлических ящиков.
— Ну куда ты побежишь, дрянь? Каста отбросов не имеет права сопротивляться! — донесся из сырой тьмы злобный, пропитый голос надсмотрщика Инквизиции.
Рэноа без всякого интереса, с привычным равнодушием скосил взгляд из-за угла. У облезлой, покрытой плесенью стены двое патрульных в серой форме с серебряными бляхами прижали к мокрой кладке девушку-инженера. На ее изорванной куртке чернели следы мазута и глубоких, обугленных прожогов от раскаленного пара. В дрожащих, измазанных сажей руках она судорожно сжимала тяжелую металлическую трубу, пытась защититься.
Он уже собирался молча отвернуться и пройти мимо — в трущобах вмешательство в чужую беду всегда стоило жизни. Но внезапно в его собственной голове, прямо в центре черепной коробки, прозвучал чужой, отчаянный эхо-отголосок: «Помоги мне!»
Древний звериный инстинкт вмиг перевесил сухой рассудок. Рэноа сорвался с места. На ходу заприметив в груде строительного мусора тяжелый, занесенный грязью и мазутом предмет, отдаленно напоминавший толстую книгу, он схватил его, намереваясь использовать массивающий кожаный переплет как банальную дубинку, чтобы оглушить ближайшего стражника.
Но бой оказался далеко не равным. Двое обученных, сытых бойцов против одного истощенного оборванца. Рэноа успел неожиданно достать первого ударом в челюсть, но у инквизиторов были наточенные мечи, тяжелые доспехи и куда больше боевого опыта. Стражники мгновенно перехватили инициативу. Подсечка, отработанный удар рукоятью в дых — и вот Рэноа уже сбили с ног. Они заломали его и принялись методично, с жестоким хрустом избивать тяжелыми армейскими сапогами по ребрам, животу и лицу.
Сокрушительный удар под дых выбил остатки воздуха. Рэноа оказался на грани смерти. Лежа лицом в зловонной грязи, захлебываясь собственной кровью, слюной и желчью, он впал в предельное, абсолютное отчаяние. Жизнь уходила сквозь пальцы.
И в этот критический миг странный предметом под его окровавленными пальцами словно ожил. Это был древний, проклятый Гримуар. Книга жадно, с чавкающим звуком, как высохшая губка, впитала в себя выплеснувшуюся из его рта кровь и рвоту.
Черные, истлевшие от времени страницы вспыхнули невидимым для чужих глаз ослепительным, голодным и мрачным пламенем.
Дикая, сокрушительная эйфория ударила Рэноа в голову бешеным, раскаленным потоком. Словно обезумевший, слепой зверь, полностью потерявший остатки рассудка от боли и накопленной годами ярости, Рэноа сорвался с земли и вскочил на ноги. С диким, совершенно нечеловеческим, сорванным криком он обрушил тяжелую, пылающую тьмой книгу на головы растерявшихся от такой прыти инквизиторов.
Он превратился в палача. Рэноа методично забивал их насмерть тяжелыми ударами окровавленного переплета. Он бил снова и снова, даже когда стражники упали, пока под его ногами не осталась лишь мешанина из грязи, брызг мозгов, запекшейся крови и трещащих человеческих костей. Только когда оба патрульных превратились в безформенные туши, силы окончательно покинули юношу, и он без чувств рухнул прямо на трупы своих врагов.
Девушка-инженер из переулка, чудом оставшаяся невредимой, в неописуемом ужасе отшатнулась от своего спасителя, судорожно прижимая окровавленные ладони к выпрыгивающей из груди мышечной ткани. Краем затуманенного сознания она сообразила: если немедленно не уйти, сюда через пару минут сбежится весь гарнизон Оркана. Оставив тяжело раненного, захлебывающегося кровью парня прямо посреди этой кровавой бойни, она бросилась бежать по переулкам, надеясь найти хоть какую-то помощь.
Рэноа очнулся от пронзительной, жгучей боли, пронизывающей каждую клетку его тела. Сознание возвращалось медленно, рваными, хаотичными кусками: он едва понимал, где находится и что вообще происходит вокруг. Реальность расплывалась перед глазами, а в голове назойливым, роящимся гулом отдавались чужие, предсмертные голоса и обрывки чужих чужих жизней — тех самых инквизиторов, чью сущность только что безжалостно поглотил его оживший Гримуар.
Времени на раздумья не оставалось ни секунды.
Снаружи, совсем близко, раздались злобные, нарастающие возгласы и тяжелый, ритмичный топот десятков патрульных сапог:
— Сюда! Следы ведут прямо к этому сектору! Обыскать каждый закоулок, каждого оборванца! Живо!
Парика ледяной волной обожгла натянутые нервы. Забыв про простреливающую сломанные ребра адскую боль, Рэноа вскочил и бросился в слепой, отчаянный бег по темным лабиринтам подвалов и полуразрушенных технических коридоров Оркана. Он петлял между ржавыми, сочащимися кипятком трубами и обвалившимися каменными перекрытиями, не чуя под собой ног.
Наконец, он тяжело, всей тушей вывалился в сырой, глубокий подвал дальней заброшенной котельной. Сжимая гримуар, он уже был готов защищаться до последнего вздоха, но резко замер.
Из открытого в полу технического люка торопливо высунулась та самая спасённая им жестянщица и взволнованно зашептала:
— Быстрее! Сюда, в укрытие!
Она нашла это надежное убежище гораздо раньше, чем парень метался по опасным улицам. Рэноа, тяжело дыша, спрыгнул вниз.
В полумраке подземного бункера рядом с ней стоял сгорбленный, старый полукровка. Вместо стандартной, выданной церковью книги он держал в сухих руках аккуратно сшитую стопку пожелтевших от времени листов бумаги, плотно исписанных от руки темными чернилами. Старик смотрел на окровавленный Гримуар в руках Рэноа с холодным, проницательным и пугающе спокойным блеском в глубоких глазницах.
Голос старика, сухо прозвучавший в тишине подвала, процарапал череп Рэноа изнутри громче, чем чужие предсмертные вспышки, роящиеся в его воспаленном разуме:
— Искать будут не то слово, мальчик... — произнес старик, опираясь на сучковатую палку и не сводя с юноши мутных, но невероятно цепких глаз.
Сознание Рэноа снова помутилось. Из глубины пробивающихся чужих и собственных воспоминаний, точно из липкого тумана, начали смутно проступать неразборчивые, тёмные силуэты прошлого. В голове вспыхнула ясная, обжигающая истина: во всём виновата Церковь Трёх Героев.
Их лживые каноны, их фальшивая святость, их придуманное проклятие. Если бы не эта прогнившая система, воздвигнутая на лжи, Рэноа сейчас был бы человеком. Он жил бы нормальной жизнью, а не гнил заживо и не лежала дохлой крысой в подворотнях трущоб.
Ухватившись за эту мысль, как за единственный якорь в океане безумия, Рэноа сильнее сжал облепленный чужой кровью Гримуар. Он больше не был жертвой.