Вечеринка С Ножами

От лица Рэноа

​Огонь в очаге давным-давно прогорел, оставив после себя лишь горстку сизых, попискивающих углей.

​Каморка тонула в густой, пахнущей сыростью тьме. Справа монотонно и тяжело свистел носом Клейн, заворачиваясь в свой потертый плащ. Ева сидела у оклеенного бумагой окна, прислонившись затылком к раме. Ее дыхание было ровным, глубоким — она спала тем чутким, поверхностным сном наемника, при котором любое резкое движение или стук железа мгновенно заставляет палец нажать на спуск.

​А у меня в груди тикала бомба.

​Каждый удар сердца отзывался острой, колючей болью под ребрами. Гримуар не блефовал. Черные вены на правой руке жгли кожу так, будто под нее зашили раскаленную проволоку. Зуд подбирался уже к самому локтю, отнимая чувствительность в пальцах.

​«Время идет, Рэноа…» — прошелестело в черепе с ядовитой, торжествующей усмешкой. — «Еще пару часов, и я сверну твою кровь в густой кисель. Вставай. Шагай».

​Я двигался медленно, беззвучно. Сначала осторожно высвободил ноги из гнилой соломы, следя за тем, чтобы подол куртки не задел сухой стебель. Затем расстегнул ремни баула.

​Осторожно вытащив гримуар, обернутый в кожаные клапаны, я прижал его к груди. Пустой баул я аккуратно уложил обратно в солому, накрыл своим старым плащом и подогнул края так, чтобы в темноте это выглядело точно как мое свернутое калачиком тело. Любой, кто мельком взглянет от костра или от окна, решил бы, что я все еще сплю на своем месте, уткнувшись носом в сумку.

​Катана в ножнах пошла за спину. Книгу я спрятал под широкую куртку, прижав локтем.

​Я не взглянул на спутников. Если бы я замешкался хоть на секунду, взглянув на бледное лицо Евы или бинты Клейна, остатки человеческого во мне взяли бы верх. А жить хотелось до дикого, животного ужаса.

​Дверь будки ответила сухим, еле слышным скрипом. Я выскользнул в туман, как тень, и тихо прижал засов снаружи.

​Поселение скердов

​Ночь Вольных Земель встретила меня ледяной моросью.

​Я шел наобум, ногами чувствуя, как чавкает вязкая грязь. Но Книга под курткой вела меня сама. Ее пульс стал четким, направленным — она будто натягивала невидимый поводок, увлекая меня прочь от каньона, к подножию песчаниковых холмов.

​Через полчаса пешего хода сквозь туман пробились первые запахи: чад дешевого сланцевого угля, вонь недубленых козьих шкур и кислый перегар перебродившего ячменного сусла.

​В низине, укрытое от ветров старыми насыпями, ютилось поселение скердов.

​Там были полудикие племена бродячих копателей и контрабандистов, обитавших на самой грани Вольных Земель. Им было плевать на законы — они жили набегами на брошенные рудники и торговлей всяким хламом. Их поселок состоял из хаотично сбитых дощатых бараков, крытых дерном, и землянок, над которыми курился густой, вонючий дым.

​Даже глубокой ночью поселок не спал целиком. На окраине, в монструозном двухэтажном бараке, собранном из гнилых шпал и вагонеточных щитов, горели тусклые глиняные масляники. Это был местный притон — место, где копатели выменивали добытую руду на мутную сивуху.

​Из открытых окон вылетал пьяный хохот, брань на диком наречии и глухие удары деревянных кружек о столы.

​Я замер в тени перевернутого грузового тележного кузова, вжимаясь в мокрую доску. Сердце колотилось. Пальцы правой руки намертво сжали дубовую рукоять ножа в рукаве.

​«Здесь…» — сладостно пропела Книга в голове, и багровая муть снова накрыла глаза. — «Свежий скот. Никто не станет искать одного бродягу в этой дыре. Иди и возьми то, что Мое по праву».

​Жертва

​Я ждал в тени около двадцати минут.

​Пьяные копатели вываливались из дверей поодиночке и парами, уходя в туман. Наконец, скрипучая дверь барака снова отворилась, выплеснув на мокрую гальку полосу желтого света.

​На крыльцо вышла девушка. Совсем молодая — едва ли старше меня. На ней была тяжелая юбка из грубой рогожки и засаленная телогрейка, подбитая овечьим мехом. В руках она держала пустое деревянное ведро — похоже, одна из подавальщиц, которую хозяин притона выгнал к дальнему колодцу за свежей водой.

​Она шла тихо, поеживаясь от ночной сырости и что-то мурлыча себе под нос на грубом, ломком диалекте скердов. Ее деревянные башмаки глухо стучали по настилу.

​Она была одна. Без стражи, без оружия, совершенно не подозревая, что из непроглядного тумана за ней наблюдают два глаза, горящих темно-ало-багровым, нечеловеческим огнем.

​«Убей ее», — прошипел Гримуар, и острая боль в груди мгновенно сменилась диким, упоительным приливом сил. — «Она идеальна. Молодая кровь. Горячая. Тонкая жилка на шее... Ткни ножом под челюсть, зажми рот и утяни под настил. Сделай это, Рэноа!»

​Я медленно выскользнул из тени телеги.

​Ломка отступила, уступив место ледяной, хирургической четкости. Мои шаги по мокрой траве были абсолютно бесшумными. Расстояние между нами сокращалось с каждой секундой: десять шагов... пять... три...

​Девушка остановилась у деревянного сруба колодца, оперлась ладонями о слизистый край и нагнулась, чтобы зацепить ведерную цепь. В тусклом свете далекой лампы ее шея казалась совсем тонкой и незащищенной.

​Я поднял руку. Нож в рукаве звякнул, готовый сорваться в смертельный удар.

​Но в этот момент девушка повернула голову.

Она успела лишь вскинуть бровчатую бровь и приоткрыть губы, выдыхая сероватый пар. В ее темно-карих глазах не отразилось ни понимания, ни ужаса — только удивление от вида оборванца, возникшего из ночного тумана.

Но во мне уже не осталось ни капли человеческого сомнения.

Левая рука рванулась вперед сама, намертво зажимая ее рот и нос, глуша неоформившийся крик. Правая рука сработала на автомате — коротко, жестоко и чисто. Острое лезвие вошло ровно под челюсть, прямо по ходу пульсирующей жилы, и прорезало плоть до самого хряща.

Раздался влажный, сухой хруст.

Девушка судорожно дернулась в моих руках, но я прижал ее спиной к своей груди, не давая вырваться. Горячий, толчкообразный брызг густой соленой струи ударил мне по пальцам, по рукавам шинели, намочил воротник.

«ДА!» — восторженно заверещала Книга в голове, разрывая череп диким, ликующим ревом. — «ДА, РЭНОА! ПЕЙ! НАПОЙ НАС ОБОИХ!»

Разум окончательно отказал. Я выронил нож в мокрую траву, выхватил из-под куртки книгу и подставил его развернутые листы прямо под горячий, бьющий струей поток.

Черная кожа Гримуара жадно впитывала кровь, мгновенно разбухая. Вбитые в пергамент руны Первого Проклятого вспыхнули ярким, алым, слепящим светом, выжигая туман вокруг колодца.

Но этого было мало.

Привкус свежей ржавчины и соленой жижи попадал мне на губы. Внутри меня распахнулась бесконечная, бездонная бездна. Я приник губами прямо к рассеченной плоти на ее шее.

Я пил.

Жадно, захлебываясь, с диким, звериным чавканьем. Горячая кровь текла по моему подбородку, затекала за воротник, обжигала пищевод. С каждым новым глотком дикая, изнуряющая ломка улетучивалась. Ледяная тяжесть в суставах сменялась колоссальным, почти физически ощутимым приливом силы. Черные прожилки на моей правой кисти перестали зудеть — они напитались, засияли багровым глянцем и словно растворились под мягкой, здоровой кожей.

Девушка в моих руках обмякла. Ее тело стало тяжелым, чужим, а судорожные толчки струи превратились в редкие, слабые капли.

Я отстранился, вытирая окровавленный рот тыльной стороной ладони. На губах остался ядовито-сладкий привкус чужой угасшей жизни. Я стоял над оседающим телом у колодца, тяжело дыша, и впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно живым, сильным и всемогущим.

Кровавый хмель?

Девушка окончательно сползла на настил, обратившись бесформенным кулем в мокрой траве.

А меня накрыло.

Это не было просто облегчением от ушедшей ломки — это был настоящий, тяжелый, сшибающий с ног удар в затылок. Кровь, смешавшаяся с ядом Первого Проклятого, ударила в мозг, как бочка выдержанного спирта. Мир вокруг крутанулся и рассыпался на тысячи ярких, вибрирующих искр. Зрение стало невероятно резким: я видел каждую каплицу мороси на обугленной древесине колодца, слышал, как за полсотни шагов в бараке скердов стучит по столу деревянная кружка.

Все тело налилось невесомой, звенящей легкостью. Легкие ширились, требуя еще больше этого мокрого, ночного воздуха. Я посмотрел на свои руки — от онемения и коррозии не осталось и следа. Пальцы послушно сжимались в кулак, готовые ломать сухие доски.

«Нравится, да?» — раздался в черепе густой, ядовито-сладкий голос. Oн больше не требовал и не угрожал — в нем звучало отцовское, снисходительное ликование. — «Посмотри на себя, Рэноа. Ты ведь совсем позабыл этот вкус. Забыл, каково это — забирать чужую жизнь одним коротким движением. Забыл, какой это кайф — чувствовать, как под твоими пальцами гаснет чужой пульс, отдавая всю свою силу тебе».

Я стоял над мертвым телом, и вытирал рукавом подбородок. На губах все еще стоял этот пьянящий, солоновато-железный привкус.

— Да... — прошептал я сам себе в туман, не узнавая собственного сухого, прерывающегося смешка. — Это... невероятно.

«Не бойся этого чувства, мальчик», — Книга в моих руках ответила тихой, ощутимой вибрацией, впитывая последние капли с кожаных клапанов. Руны на ее обложке уже не горели дурным огнем — они тускло, сыто мерцали. — «Ты не монстр. Ты просто вернулся к истокам. Секта учила тебя, что магия — это формулы. Они лгали. Магия — это власть над чужой жизнью. И ты только что взял ее за горло».

Я нагнулся, поднял из травы нож и вытер лезвие о подол юбки мертвой подавальщицы. Руки больше не дрожали. Внутри царил абсолютный, звенящий покой.

«Ночь еще длинная, Рэноа», — шепот Гримуара стал низким, манящим, обещающим нечто большее. — «Скерды в бараке пьют свою сивуху и не знают, кто стоит у их колодца. Ты напился сам — теперь дай мне открыть для тебя то, ради чего Первый Проклятый вырезал эти страницы. Ты пролил кровь, и залог внесен. Хочешь знать, на что действительно способно мое Слово, когда у него есть подпитка?»

Я прижал Гримуар к груди. Вены под кожей больше не горели — они пульсировали в один такт с темным сердцем Книги.

— Покажи мне, — выдохнул я.

....

Я выпрямился. Голова все еще слегка кружилась от тяжелой эйфарии, но мысли стали поразительно ясными — настолько, что любой шум ночного поселка казался мне легким, ненавязчивым фоном.

Гримуар под моей курткой запульсировал снова. Это больше не был тяжелый удар чугунного молота. Теперь пульс ощущался как мягкое, ровное сердцебиение — глубокое, сытое и почти ласковое.

«Ты ведь думал о своих прежних грехах, Рэноа?» — вкрадчиво, почти на ухо, прошелестел Гримуар. Голос проникал сквозь виски, укутывая разум в липкую, дурманящую паутину. — «Помнишь те ночи, когда тебя выворачивало от воспоминаний? Когда после каждого убийства, после каждого вскрытого горла тебя ломало, а голова разрывалась от тупой, иссушающей боли? Помнишь муки совести, которые жгли тебя изнутри?»

Я невольно сжал пальцы на рукояти ножа. Воспоминания о прошлом действительно всегда отзывались ноющей болью в затылке — будто разум пытался отторгнуть то, что совершили руки.

«Все эти знаки, вся эта адская боль и ломка... Они были не просто так, мальчик мой», — с торжествующим превосходством прошептала Книга. — «Тебя терзало лишь потому, что ты убивал один. Ты убивал ради чужих приказов, ради собственной трусости или ради выживания. Ты пытался нести этот крест своей слабой, человеческой душой — и она трещала по швам!»

Книга снова слегка нагрелась, отдавая в грудь приятным, багровым теплом.

«А посмотри на себя сейчас! Тебе ведь легко, правда? Никакой вины. Никакой боли. Никакой лихорадки. Знаешь, почему? Потому что на этот раз ты убил ради МЕНЯ. Ты поделился этой жизнью со мной, а я забрал твой грех и превратил его в чистую, абсолютную силу!»

Я взглянул на свои руки. На пальцах подсыхала темная кровь подавальщицы, но внутри не было ни капли раскаяния — только глухая, звенящая мощь.

«Один ты — всего лишь беглец, оборванец, которого застрелят в первом же каньоне», — голос Гримуара стал громче, заполняя все сознание, не оставляя места ни для одной собственной мысли. — «Но со мной... О, Рэноа! Если мы будем убивать ВМЕСТЕ — ни Секта, ни сам черт в Вольных Землях не станут у нас на пути. Ты будешь моим клинком, а я — твоим бессмертием. Мы покорим этот мир, слышишь? Мы поставим их всех на колени!»

Я стоял у колодца, опутанный этим ядовитым шепотом, и чувствовал, как с каждым словом Книги во мне умирает последний страх.

«Давай, Рэноа...» — Книга запульсировала быстрее, настойчивее, утягивая меня взглядом в сторону барака скердов, где за тусклыми окнами орали пьяные копатели. — «Ночь еще не кончилась. Почувствуй эту жажду снова. Сделай шаг. Давай пожрем их всех!»