От лица Рэноа
Часть I
Я тяжело осел на сырой бетон, прижимая к груди тяжелый, пропитавшийся кровью переплет. Пальцы дрожали, во рту стоял металлический привкус желчи и железа, а ребра отзывались на каждый вдох тупой, разрывающей болью. Мир вокруг качался, словно прогнивший парус в шторм, но в этом безумном хороводе чужих голосов впервые за семь лет появилась звенящая, пугающая ясность. Я больше не был пушечным мясом для этой помойки.
И главное — то убийство, те зверские убийства сделал я... и этот сломанный гримуар мне помог? Самое страшное, это то, что мне понравилось убивать...
Я бегло осмотрел помещение. Это было старое, обтёсанное временем техническое помещение котельной, приспособленное под какую-то кустарную мастерскую. Воздух стоял затхлый и спертый, густо пропитанный въевшимся мазутом и машинным маслом. Все старые кирпичные стены были сплошь заляпаны непонятными чертежами, схемами и раскадровками, уходящими в сторону подтопленных углов, откуда доносился мерный, раздражающий гул протекающего потолка.
— Заткнись, — прохрипел я, вытирая тыльной стороной ладони разбитые в кровь губы. Голос звучал чужой, сухой и надломленный. — Кто ты такой вообще? И какого черта она... — я кивнул на замершую у люка девушку, — привела меня сюда?
Мужик усмехнулся, обнажив свои зубы, и сделал шаг вперед из густой тени ржавого котла.
Он был немного, с ног до головы испачканный в саже и грязи. На вид ему можно было дать около 25-30, а черные волосы странно блестели на скудном свете. На нем была надета рваная, засаленная мантия, напоминающая монашескую, поверх которой красовался истрепанный кожаный фартук. В руках он нервно сжимал сверток каких-то бумаг, исписанных чернилами и покрытых чудными росписями.
— Меня зовут Клейн. А девчонка привела тебя потому, что ты ее спас, а жить тебе без моей помощи осталось ровно до рассвета, пока не пройдет трибунал, — его колючий взгляд скользнул по книге в моих руках. — Ты думаешь, убил пару сопливых инквизиторов и схватил бога за бороду? Инквизиция сожрет тебя вместе с твоими кишками, если ты не поймешь, что держишь в руках.
Часть II
Спасённая девушка тяжело опустилась на ящик рядом с Клейном. Было видно, что они уже давно знали друг друга — он называл ее Евой, здесь, на дне Оркана, выжившие полукровки и нелегалы с нижних уровней держались вместе. Пока я приходил в себя после отключки, она уже успела вкратце пересказать Клейну всё, что случилось у той стены.
Но сейчас, глядя на меня горящими от страха глазами, она повторила суть вслух, чтобы расставить все точки:
— Клейн, он... он использовал ту страшную книгу как настоящий гримуар, — голос Евы дрожал, когда она указывала на меня испачканным в саже пальцем. — Я видела, как она пила кровь и испугавшись не подумала что привела к тебе... когда он встал... его глаза горели алым так же, как у Фрилова из преданий, врага тех самых героев. Он выглядит как самый настоящий проклятый.
Клейн оперся на стол, переводя тяжелый, уставший взгляд с перепуганной девчонки на меня. Карие глаза старика — выдававшие в нем обычного полукровку, чья древняя кровь давно спала — мрачно сузились.
— Я уже понял, Ева, — выдохнул он. — Ты притащила в мое укрытие не просто бродягу. Мальчишка пробудил то, что Оркан и весь этот континент старательно закапывали веками.
— Мне плевать на их ордена, — выплюнул я, поднимаясь на ноги и чувствуя, как с каждым ударом сердца проклятый гримуар отзывается глухим, отбойным гулом где-то под ребрами. — Пусть приходят. Я вырву горло каждому, кто сунется сюда. И что теперь? — бросил я, глядя на него прямо в глаза. — Сдашь меня патрульным?
— Сдать тебя? — Клейн криво улыбнулся, и на его лице проступила горькая ирония. — Я сам полукровка, мальчик. Всю жизнь прятался по подвалам и ждал, пока Инквизиция постучит в мою дверь. Я просто хочу изменить свою жизнь. Сдохнуть свободным где-нибудь в песках Шиничиро куда лучше, чем сгнить здесь в качестве бессловесного раба церкви.
Шиничиро? — пронеслось в голове.
Это же отдаленный континент. Заброшенный край, который когда-то процветал, а после Великой войны превратился в выжженную пустыню. Люди давно покинули эти земли, но те, кто остался и выжил посреди руин, гордо называли себя «крестоносцами». Эта была не отдельная раса, а странная, дикая смесь людей, скердов и коренного народа эльфов. Из-за суровых условий, вечной борьбы за выживание и тяжелой обстановки Инквизиция почти не совалась на те территории, предпочитая держать их в изоляции. Идеальное место, чтобы затеряться... если, конечно, удастся туда добраться.
— Но почему ты хочешь мне помочь? — спросил я, прищурившись и недоверчиво глядя на него.
— Потому что я устал дрожать, — жестко ответил Клейн, постукивая пальцем по деревянной палке.
— Туда без проводников и карт не доберешься, — произнес я вслух.
— Именно, — кивнул клейн, разворачивая перед нами потертую, истрепанную карту Оркана. — Нам нужно убраться с Центрального Сектора Города, пока гарнизон не оцепил весь сектор. Но чтобы пройти через блокпосты и сесть на нелегальный паром, нужны актуальные логистические схемы.
Клейн ткнул пальцем в точку на карте.
— В Старом городском Архиве, прямо под главным храмом Инквизиции, хранятся старые довоенные карты сект и расписания грузовых составов. Без них мы даже до границы региона не дойдем. Хотите выжить? Значит, придется лезть в логово к волкам и красть эти карты из-под носа у Церкви.
От лица Евы Рузельдвальт
Часть III
Я сидела на холодном ящике, обхватив руками колени, и механически ковыряла ногтем застарелую грязь под ногтями.
У них хотя бы была своя цель. Рэноа бежал от собственного прошлого и жаждал одного — разорвать эту чертову секту в клочья, стереть Инквизицию с лица земли за все те годы боли, что они ему причинили. Клейн хотел уйти на покой в пески Шиничиро. А я? Для Церкви я уже давно была ходячим трупом. Стоило инквизиторам сунуть нос в мою мастерскую, как все мои годы скитаний, все спрятанные потайные схемы и полуразобранные платы превратились в улики.
Рэноа скосил на меня тяжелый, лихорадочный взгляд, прижимая к себе свой гребаный гримуар.
— Тебе-то что до меня? — бросил он хрипло. — Могла бросить меня у той стены и сбежать в любой подвал. Зачем ввязалась?
Я вздрогнула от резкости его голоса. Хотелось крикнуть ему в ответ, что я и сама не знаю, какого черта не побежала дальше. Но вместо этого внутри поднялась глухая, привычная горечь, которая душила меня все эти годы.
Шесть лет назад инквизиторы ворвались в наш дом. Они сожгли лабораторию моего отца прямо вместе с ним и моей матерью — она погибла там же, в том же проклятом пламени, пока церковники называли их изыскания ересью, а все наработки забирали себе. Я думала, что смогу по крупицам восстановить отцовский труд на дне Оркана, в этой вечной вони и мазуте. А пару дней назад мой собственный младший брат, перепуганный до полусмерти патрульными, просто сдал меня Ордену за чистый бланк гражданства освобождающий его от гнёта. Продал за копейки. Родная кровь.
В этом городе у меня больше не осталось никого и ничего. Если бы я осталась, меня бы загнали в рудники или повесили на ближайшем столбе как пособницу еретика, или еще хуже перст карающий...
— Мне некуда возвращаться, — тихо сказала я, глядя в пол, чтобы они не видели слез злости на моих щеках. — Мой брат продал меня Церкви. На Центральном континенте для меня больше нет воздуха. Но в Старом городском Архиве, куда мы собираемся лезть за картами, хранятся и конфискованные архивы Инквизиции... там вполне могут лежать уцелевшие чертежи моего отца. Это мой единственный шанс продолжить его дело... и отомстить за мать.
Клейн тяжело вздохнул, и с какой-то неожиданной мягкостью качнул головой и произнёс:
— Что ж у нас у всех свои цели, не будем медлить надо разработать план! Архив явно хорошо охраняется.
Часть IV
Через некоторое время
Лампа коптила так, что к концу часа нос забило сажей. Клейн водил грязным ногтем по куску пергамента, где от руки были намалеваны сточные трубы и подвалы Оркана.
— Патрули меняются каждые два часа, — хрипел старик, сплевывая на пол. — Вломиться в Архив через парадный вход — чистое самоубийство. Замки там самые, что ни на есть грубые. Броня в палец толщиной, засовы намертво держатся на давлении в системе. Без мастер-ключа хрен ты их сдвинешь. Чуть дернешь не так — клапан сорвет, пар со свистом вылетит на всю округу, и через минуту здесь будет весь гарнизон.
Я поморщился, прижимая локоть к боку — ребра после ночной драки ныли при каждом выдохе. Маленькая кожаная сумочка на поясе — одолженная у Клейна, в которой лежал проклятый гримуар — глуховато стукнула в бедро.
— И где мы возьмем этот ключ? Нам что, слепок с него делать прямо под носом у патрульных?
Ева молча дернула ремень на своей заношенной куртке, перекинула через плечо тяжелую сумку с инструментом и глянула на меня исподлобья. На ее лице не осталось и следа недавнего испуга — только жесткая, злобная собранность.
— У Бурого, — бросила она коротко. — На Нижнем рынке. Там, куда даже церковные крысы суются только с отрядом пикинеров. Старый хрыч скупает всё подряд:
от обломков паровых котлов до краденой документации. Если у кого на дне и завалялись чертежи пневматики Архива или нужные заготовки, то только у него в лавке.
Я усмехнулся, проверяя, легко ли ходит нож в ножнах.
— Отлично. Пойдем к твоему Бурому.
— Ему выгоднее загнать нам железо втридорога, чем мараться перед инквизиторами. Нам нужны эти чертежи. И не только ради побега на Шиничиро. В тех подвалах лежат бумаги моего отца и то, что осталось после смерти матери и... мой гримуар... Церковь забрала всё при штурме, но архивы хранят копии. Я не уйду без них.
Клейн стукнул рукой о бетон, прерывая нас.
— Хватит языками чесать. Время до рассвета тает, а ворота перекрывают спозаранку. Вы двое на Нижний рынок к Бурому, выбивайте ключи. А я пока подготовлю все для дальнейшего отхода. Живо за работу.
Дорога на Нижний рынок петляла сквозь прогнившие сточные коллекторы, где вместо воды плескалась маслянистая жижа, а с потолка свисали космы ржавых труб. Мы шли в молчании, но напряжение между нами можно было резать ножом. Доверия не было — ни капли. Я то и дело косился на Еву, прислушиваясь к каждому ее шагу, а она держалась от меня на шаг позади, периодически бросая подозрительные взгляды на поясную сумку с гримуаром. Для нее я был ходячим трупом с чужой кровью на руках, психом, использующий дикую дрянь. Для меня она оставалась девчонкой из трущоб, которая в любой момент могла сдать меня патрульным ради собственной шкуры.
— И часто ты вот так таскаешься по помойкам? — бросил я через плечо, чтобы разбить этот холод.
Ева сплюнула в грязь.
— Чаще, чем тебе хотелось бы, Рэн. С тех пор как творится весь этот кошмар, по-другому здесь не выжить. А ты? Все эти годы сидел тихо, пока книга не попросила крови?
— Я выживал по-своему, — огрызнулся я, чувствуя, как под ребрами от злости заворочался тяжелый гул. — Не тебе меня судить. Ты сама ввязалась в это ради призраков своих родителей.
— Они не призраки, — тихо процедила она, сжав кулаки. — Их сожгла Церковь. И если ты думаешь, что я буду трястись рядом с тобой от страха до конца пути, то сильно ошибаешься. Мне нужны эти чертежи, а тебе — снести эту секту к чертям. Вот и все наше «доверие».
Мы больше не проронили ни слова, пока не вынырнули в самом сердце Нижнего рынка.
Сам рынок представлял собой убогое, выжженое смрадом подземелье под тяжелыми, потрескавшимися сводами старых фундаментов. Здесь, на дне Оркана, под вечным гулом паровых труб и прерывистым светом чадящих масляных факелов, ютилась всякая отребье: воры, беглые каторжники и контрабандисты. Узкие проходы были забиты самодельными лотками, сколоченными из гнилых досок и обломков механизмов. В сыром, пропитанном гарью воздухе стоял удушливый коктейль из запахов тухлой рыбы, дешевого сивушного спирта, озона и ржавого железа, а в темноте постоянно сновали тени тех, кто предпочел бы никогда не попадаться на глаза церковным патрулям.
Лавка Бурого пряталась в самом дальнем, самом вонючем тупике рынка, подпирая массивную ржавую опору моста. Это место меньше всего походило на магазин или антикварную лавку — скорее, на мрачный гибрид грязного питейного притона и музея зловещего хлама. Вместо полок здесь громоздились ржавые каркасы паровых котлов и обломки механизмов, между которыми торчали полупустые бутыли с мутным этиловым спиртом и закопченные пивные кружки. С потолка на толстых цепях свисали черепа неизвестных тварей, перекрученные медные трубки и шестеренки. А воздух густо вонял кислым перегаром, машинным маслом и старой гарью.
За засаленным, покрытым царапинами прилавком нас встретил сам Бурый. Это был мелкий, омерзительно заносчивый, толстый и древний старик скерд с сальными седыми бакенбардами и противными водянистыми глазками, которые вечно бегали туда-сюда, оценивая каждого гостя.
— Держи свое чертово железо, — Бурый с грохотом швырнул на сальный прилавок тяжелый латунный футляр и пачку вонючих от сырости свитков.
Толстяк даже не стал дожидаться, пока мы откроем рты. Новости на Нижнем рынке разлетались мгновенно:
весть о том, что Инквизиция подняла по тревоге весь верхний сектор и гоняет еретиков по трубам, дошла до его норы раньше нас. Бурый слишком дорожил своей шкурой и понимал — если костоломы из Церкви сунутся сюда в поисках слепков Архива, его лавку просто сравняют с землей вместе с ним. Ему было проще вывалить заказанный товар, содрать серебро и вышвырнуть нас за порог.
Я уже полез за пазуху, вытаскивая горсть звенящих монет, а Ева вплотную прижалась к краю стола, нервно стирая пальцами грязь с рукава и косясь в темный угол лавки. Сумка на поясе — одолженная у Клейна, в которой тяжело ворочался проклятый гримуар — тихо и глухо стукнула в бедро.
— Не трясись, старый, сейчас всё получишь, — буркнул я, высыпая монеты на дерево.
В этот момент потолок над нашими головами гулко затрещал, будто по крыше проехался груженый паровой ковш.
Церковная сирена взвыла так, что в ушах заложило, а воздух в подвале мгновенно стал сухим и вонял паленым — верный знак, что инквизиторы разжигали свои плетения. Снаружи застучали кованые сапоги, и через щели в досках пробился слепящий, мертвенно-сизый свет чужой магии.
— Никого не выпускать! Глушите всё нахрен! — рявкнул злой голос сверху.
Бурый вмиг побагровел, растеряв всю свою наглую уверенность. Он сгреб горсть серебра в грязную лапу, даже не считая, и с омерзительным хрипом нырнул головой вперед в узкий лаз под прилавком, захлопнув за собой железяку.
— Сами дохните, ублюдки! — донеслось из темноты.
— Ах ты мразь... — выдохнул я, но дверь лавки уже вынесли внутрь с такой силой, что щепки вонзились мне в плечо.
В проеме выросли фигуры в серых суконных балахонах. Никакого железа и мечей — ладони карателей уже полыхали раскаленным сизым пламенем, готовые выплеснуть чистую энергию.
— Лицом в грязь! Живо! — взревел передовой инквизитор и вскинул руку.
Хлыст чистой магии со свистом рассек воздух и вдребезги разнес каменную кладку стены в сантиметре от моего уха, обдав лицо крошкой. Ева сзади с глухим стуком свалила пирамиду из медных труб, в ужасе закрыв рот рукой.
Я не стал ждать второй попытки. Одной рукой подхватил со стола тяжелый футляр с ключами и пачку чертежей, а второй вцепился Еве в шкирку, рывком выдергивая ее из-под огня в черный проем вслед за сбежавшим барыгой. Сумка на поясе качнулась, и книга внутри тихо царгнула кожу изнутри, словно одобряя бойню.
Вслед нам полыхнуло так, что спину обдало жаром — заклинание выжгло дверной косяк, оставив на нем обугленные дымящиеся щепки.
— Сюда! — выдохнул я, заталкивая нас обоих в вонючую, забитую дерьмом темноту коллектора, пока наверху уже вовсю гремели чужие шаги и свистела магия.
Мы неслись по лабиринту сточных труб, выбирая наугад поворот за поворотом, пока за спиной не стихли эхом отзывающиеся шаги преследователей. Мы улепётывали изо всех сил, пока не влетели в широкий круглый резервуар, упершись в глухую кирпичную кладку. Тупик. Сверху сквозь ржавую решетку падал бледный свет уличных фонарей, и в этой тишине отчетливо послышался перестук тяжелых кованых сапог, приближающихся по нашему следу. Нас загнали в ловушку.
Пока инквизиция еще не успела дойти до нас, я лихорадочно дернул застежку поясной сумочки, пытаясь понять, как воспользоваться гримуаром. Времени на раздумья не было. Резко пришло озарение: я полоснул ножом по пальцу, дабы напитать книгу кровью. Гримуар только-только пробудился после долгой спячки, и его слабая связь требовала прямого импульса. Черная обложка жадно впитала влагу — ей это явно понравилось, хотя сам я не почувствовал ни боли, ни какого-то мистического прилива. К тому времени инквизиторы уже вывалились в наш тупик, преграждая единственный выход. Делать нечего, пришлось принимать бой.
Когда я рванул вперед, уклоняясь от первых слепящих залпов магии, внутри меня вскипела волна пьянящей, злой силы. Появилось дикое, зловещее желание убивать — и это чувство не казалось чужим, оно было органичной частью меня, ведь я оправдывал себя тем, что уничтожаю грязных псов Церкви.
Пока это опьянение застилало разум, я сократил дистанцию до первого инквизитора и наотмашь полоснул его ножом по руке — каратель рухнул как подкошенный, момента выйдя из боя на некоторое время. Вцепился ножом в инквизитора и использовал мага как живой щит, окончательно убив его.
В этот самый миг капли крови брызнули на сорвавшуюся с пояса книгу. Гримуар раскрылся прямо в воздухе. Среди изломанных, древних закорючек проступили ярко светившиеся письмена: viva levanto.
Не раздумывая ни секунды, я прокричал эти слова, выпуская огненный залп в оставшихся двух инквизиторов. Один из них не сумел увернуться и рухнул тяжело раненным, захлебываясь кашлем, а второй успел перехватить инициативу, возведя плотный щит.
Я попытался повторить удар, но книга ответила резкой, пронзительной болью, впиваясь раскаленными иглами в мозг. Одной капли оказалось мало для продолжения банкета: ресурсы организма были на пределе, в глазах резко потемнело, а ноги налились свинцом. Второй инквизитор воспользовался моментом, готовясь припечатать меня к стене очередным смертельным разрядом.
Прежде чем он успел выбросить заклинание, из-за угла выскочила Ева. С размаху обрушив на его затылок тяжелый латунный футляр с ключами, она вложила в удар всю накопившуюся злость. Металл глухо встретился с костью, и каратель рухнул лицом в грязь.
Тяжело дыша и удерживая на поясе притихший гримуар, я схватил Еву за локоть. Времени на отдых не оставалось — сверху уже доносились новые крики подкрепления. Схватив оброненные чертежи, мы кинулись дальше во тьму стоков, оставляя за спиной дымящиеся тела и понимая, что пощады от Инквизиции больше не будет.